— Щас ты у нас, гадина ползучая, за лейтенанта огребешь подкалиберного! Получай!…
X
Еще один точный выстрел продырявил машину с подбитой гусеницей. Попал сержант мастерски. Снаряд пришелся как раз между башней и корпусом. Стык насквозь прожег и, по всему, угодил в боеприпасы внутри машины. Пулемет умолк. Из откинувшегося люка потянул черный дымок. Потом вырвался язык пламени, еще один. По степи разнесся истошный вопль. Из люка выкарабкался черный человечек, объятый пламенем. Он замешкался в люке, еле-еле выполз и скатился по броне, как горящий мешок.
Показался еще один, но так и застыл на башне, наполовину высунувшись горящим телом из отверстия люка. Первый еще несколько секунд ползал на четвереньках возле танка. Наверное, при взрыве их облило горючим. Или просто комбинезоны были пропитаны маслом. Теперь уже не разберешь, а только горел он, как свечечка. Но криков его уже не было слышно.
Андрей, забыв про свою ногу, подполз к краю оврага. В танке рвался боекомплект. Трясло его до основания.
Другой танк, тот, что ближе всех подошел к «сорокапятке», горел метрах в ста от оврага. Да, нечего сказать — навели шороху его подкалиберные…
— Ну ты даешь, Зюзин… Уделал его… — не сдерживал восхищения старшина.
Две другие машины, занятые до того правым флангом, как по команде, стали разворачивать свои пушки в их сторону.
— Вишь, — присвистнул старшина. — Похоже, для нас готовят черноморскую гастроль. Видать, здорово мы фашиста разбередили. Ну, готовься, ребята. Щас будет фейерверк…
Одно за другим орудия немецких танков изрыгнули огневые плевки.
Старшина с Аникиным только успели отползти за овражий бруствер. Один снаряд рванул недолетом, метрах в пяти перед «сорокапяткой», плеснув на щитовое прикрытие горсть звонких осколков. Второй перелетел далеко в осинник, как сказал бы сержант, «за шиворот».
А сержант даже не дрогнул от выстрелов. Он их просто не заметил. Вот что значит не слышать ни взрывов, ни стука осколков. Достаточно повернуться спиной к этой треклятой цепи атакующих танков, и ты — в полной тишине и покое.
Сержант сам устанавливал для себя минуты перемирия и затишья. Сейчас, облокотившись на лафет, он устроил себе такую минуту в самом эпицентре боя. Андрей ре удивился, если бы он снова затянул сейчас своего «Варяга». Но песню Зюзин берег для боя. Минутную передышку он посвятил памяти своего командира.
XI
— Так ему, гаду… — сплюнув, произнес сержант. Как будто слышал, что Кармелюк ему говорил про танк подбитый.
