— Давно не была в Староалтайске?
Она прикидывает количество лет, проведенных в Омске, проблески нормальной жизни и провалы госпитализаций. В лечебнице годы спрессовываются в один бесконечный день. За ее стенами тоже все однообразно, не имеет цели, смысла, вкуса — ну, почти все.
— С две тысячи седьмого где-то, — отвечает Ника, устав подсчитывать.
— Двенадцать лет? — Рома присвистывает. — Много.
— Возможно.
Молчание.
— Парень есть?
Ника поворачивается к Роме, подняв брови.
— Внезапная смена темы.
— Я не в этом смысле… Просто, ну ты понимаешь, поддерживаю разговор.
— У тебя отлично получается. Нет, парня нет.
— Дети?
— Ты сейчас серьезно?
— Дети могут быть у кого угодно.
— Да, и это печально. Ты знаешь, после чего меня клали в психушку?
Рома кивает. Если он и раздражен, то умело это скрывает.
— Тогда должен понимать, что вопрос говно.
И должен знать о ее семейном положении.
Сама Ника Роминым положением не интересуется. Она отворачивается к окну и смотрит, как снег липнет к боковому зеркалу, забивается в углы, ввинчивается между резиновой прокладкой и стеклом, подбирается к Нике.
Деревья пляшут голые в свете фонарей.
— Отец любил лес, знаешь, — говорит она.
выдох третий
Отец любил лес, знаешь. Он мог выйти из дома рано утром и идти по пять, по шесть часов. В ленточном бору он ориентировался прекрасно. Там даже мне все было понятно — просеки и просеки, продольные и поперечные, лесная жизнь, разобранная на неестественные равные участки.
Найдешься даже ночью при желании. А в самую непролазную чащу, куда-нибудь в предгорье, он брал с собой компас и иногда сверялся с ним. Потом говорил: надо немного на восток, и шел на солнце, которое выпутывалось из подлеска и поднималось бледной точкой над деревьями. Затем по одним ему известным признакам выбирал какое-нибудь дерево, садился у его корней и закрывал глаза."
"Я садилась в траву напротив, копируя его позу, и смотрела, как солнце ведет узким лучом по его редеющим волосам, стянутым на затылке в хвост, смуглому лбу и поросшим рыжеватой щетиной щекам.
Как по камуфляжным штанам ползают бабочки и муравьи. Казалось, тело отца тихо гудит. Казалось, стоит оставить его так, и лес вберет его в себя, муравьи растащат его, спрячут во мхе, в метелках хвоща и под влажной подгнившей хвоей на земле. Иногда он брал с собой бубен и стучал в него, раскачиваясь с закрытыми глазами.
