От боли, застилающей разум, я практически не ориентируюсь во времени и пространстве.
Позволяю медикам поступать со мной, как с куклой тряпичной. Послушно выполняю их приказы, а голос Бересневой для меня и вовсе служит маяком, словно я – корабль, терпящий крушение.
Схватки становятся чаще, разрывают меня изнутри. Заставляют кричать и плакать, едва не терять сознание. Собираю жалкие ошметки сил, чтобы сосредоточиться на рекомендациях. Дышу так, как диктует акушерка. Напрягаюсь и расслабляюсь по ее указке.
А еще… молюсь… Чтобы все с рыжиками было хорошо.
И мысленно прошу у них прощения за то, что отдать их собиралась чужим людям.
– Слушай нас, не отвлекайся, – непривычно грозно возвращает меня в болезненную реальность Алевтина Павловна. – Давай!
Приказ тужиться тонет в моем очередном диком вопле. Я стараюсь. Очень. Превозмогая адскую боль, делаю все правильно!
И в качестве награды слышу тонкий детский плач. Но расслабляться рано. Еще минут десять мучений, которые кажутся мне вечностью, – и раздается еще один голосок.
– Вот и умничка, – хвалит меня Береснева. – Шустрая какая оказалась. Хорошо, что в больнице была. Из дома не довезли бы – в дороге бы родила, – смеется и лба моего касается, смахивая испарину.
Сделав лихорадочный вдох, закашливаюсь и обессиленно по сторонам озираюсь. Жду, когда мне рыжиков покажут.
– Отказники, – грубо, пренебрежительно звучит откуда-то сбоку, и я вздрагиваю. – Взвешиваем, одеваем и в кувезы.
Устремляю полный паники взгляд на Бересневу, которая тоже слышит каждое слово.
Забыв о болях, о слабости, о полуобморочном состоянии после родов, я набираю полные легкие воздуха и выпаливаю грозно:
– Отдайте. Моих. Детей! Немедленно!
Ожидаю, что Алевтина Павловна в ответ наорет на меня, разозлится, но она… улыбается."
"– Вот и правильно, – кивает одобрительно, а потом жестом акушерку подзывает.
Нахмурившись, кручу головой, пытаясь распознать, что происходит вокруг. Зрение немного плывет от стресса и слез.
Но вдруг… Что-то тепленькое ложится мне на грудь, попискивает.
И я замираю, боясь пошевелиться. Рядышком устраивается еще один сверток.
Опускаю взгляд и издаю надрывный стон, когда вижу на себе двух младенцев. Они такие крохотные, что теряются в пеленках. Глазки жмурят, мяукают возмущенно, но стоит им уткнуться носиками и губками в меня, как тут же умолкают. Только сопят смешно и мило.
– Рыжики, – приподняв голову, роняю слезы на их сморщенные щечки, касаюсь губами лобиков, обращаю внимание на отдающий желтизной пушок.
