Она не собиралась за него замуж, более того – открыто говорила ему об этом, объясняя свой отказ тем, что хочет навсегда остаться женой Егора Малышева, фамилию которого носил ее сын. Она понимала и то, что этим самым в очередной раз унижает Хохла, заставляет его чувствовать себя ничем не лучше любого из ее охранников. Но привычка не изменять себе была сильнее. Хотя даже наедине со своими мыслями Марина не могла толком понять, почему с таким упорством цепляется за воспоминания о погибшем муже."
"Очередная ссора с Хохлом затянулась почти на неделю.
Злопамятный Евгений прохладно-вежливо разговаривал с Мариной при людях, исполнял обязанности телохранителя и всячески старался подчеркнуть этот свой статус. Стоило им остаться наедине, как он замолкал и не реагировал ни на какие слова Коваль, делал вид, что его вообще ничего не касается. Она бесилась, но мириться первой тоже не собиралась, не считая себя виновной. Кроме того, маниакальная ревность Хохла к мертвому Малышу всегда возмущала ее.
Но и находиться в постоянном молчании и вакууме тоже было невыносимо.
Вечерами после ужина Хохол уходил к себе и до ночи бренчал на гитаре, даже курил там же, в комнате, чтобы вообще никак не сталкиваться с Мариной. Не выдержав однажды, она пришла к нему сама.
В комнате горел только небольшой светильник, Хохол развалился с гитарой, опираясь на высокую спинку кровати, перебирал струны и думал о чем-то. Марина вошла и остановилась в дверях, но Женька даже не посмотрел в ее сторону, продолжал свое занятие.
Его татуированные руки держали инструмент привычно, пальцы пробегали по струнам, извлекая звуки, и Коваль невольно заслушалась, забыв, зачем вообще пришла. Мелодия была знакомой, она сразу вспомнила и название песни, и имя шансонье, ее исполнявшего. Хохол меж тем заметил ее присутствие и буднично предложил, как будто и не было этой молчаливой недели:
– Ну, присаживайся, чего стоишь-то? В ногах, сама знаешь, правды нет.
– А ее вообще нигде нет, – машинально садясь на кровать, проговорила Марина, стараясь не потерять возникшего вдруг ощущения сладкой грусти.
– Нигде? Ну, не знаю, может, ты и права.
Женька взял еще один аккорд, потом резко оборвал его, хлопнув по струнам ладонью.
– Сыграй еще, – попросила Марина, но он покачал головой:
– Нет, не сыграю. Устал я пуделем твоим быть, Наковальня.
Она от неожиданности дернулась: никогда Хохол не позволял себе звать ее этой кличкой, вообще не произносил в ее присутствии.
