Наверное тоже от недоедания, а еще от апатии, в которую я погружаюсь все больше и больше. А от чего еще я постоянно плачу?
Все меняет звонок, взрывающий вечернюю тишину. На экране светится «Скрытый номер», но я сердцем чувствую, что это он. Марк.
Пальцы трясутся, и я не сразу отвечаю на звонок. Несколько раз скольжу пальцем по экрану пока не слышу в трубке знакомый голос.
— Каро! Каро! Малыш, ты слышишь меня?
Сползаю на пол, прижимая к уху телефон.
— Да, Марк… — шепчу, сглатывая подступивший к горлу ком.
— Любимая, я тебя не слышу, — его голос звучит глухо, из динамика свистит ветер.
Представляю, как Марк прикрывает микрофон рукой и громко всхлипываю.
— Малыш, ты что, плачешь? — тревожно спрашивает трубка, и я реву в голос.
— Марк! Ты позвонил! А я думала, ты меня бросил!
— Что ты, Каро, что ты выдумала, детка, — Марк переходит на яростный шепот. — Я же тебя люблю.
— Ты так долго не звонил, — обнимаю телефон, словно он живой.
— Включи камеру, — хрипло просит Марк, и я включаю.
Вижу его лицо на экране и плачу еще сильнее.
Он на улице, там темно, ветер треплет его густые волосы.
— Мне без тебя так плохо, так плохо… — шепчу ему и глажу ободок экрана. — Я без тебя ничего не хочу. Я есть не могу…
Про то, что мне из-за этого тошнит, решаю не говорить. Марку и так плохо, это видно по его растерянному лицу.
— Нельзя так, малыш, — он явно расстроен, — ты должна себя беречь. Каро, тут вот что… — он прокашливается. — Помнишь, дядька этот, Андроник, говорил, что мне надо проверить позвоночник?
— Помню, — киваю, все еще хлюпая носом.
— Он оказался прав. Моя старая травма дала о себе знать, от удара в нем появились трещины, может быть поврежден спинной мозг.
— И что теперь делать? — все звучит так жутко, что я сразу перестаю плакать.
— Отец договорился с клиникой в Израиле, я сейчас вылетаю туда. Звоню тебе из аэропорта. Как раз пока здесь станет спокойнее, наша служба безопасности работает. Если смогу, позвоню из клиники. Или напишу.
— Значит, ничего не поменялось? — вытираю щеки и нос локтем.
— А что должно поменяться? — удивляется Марк.
— Ты мог передумать…
— Ничего не поменялось, малыш. И я не передумал. Вернусь из Израиля, и мы поженимся. Только, Каро, — он мнется, потом договаривает, — у тебя все нормально?
— Да вроде бы, — пожимаю плечами. — А что?
— Я о том, что мы не предохранялись. У тебя нет задержки?
Я лихорадочно вспоминаю, когда у меня в прошлом месяце были месячные и конечно не помню.
— Нет, — говорю на всякий случай.
