Медленно рассматриваю содержимое своего кошелька.
У меня ничего нет. Ни квартиры, ни денег. НИ-ЧЕ-ГО!
Только почему-то об этом не думается. Перед глазами выражение уязвимости на любимом лице...
Глава 29. Арина.
Спустя месяц.
На дорожке, ведущей к корпусу пульмонологического отделения, много белого, мокрого снега. Он противно хрустит и прилипает к осенним сапогам. Еще раз оглядываюсь вокруг. Кто–то подумает, что на территории частного больничного комплекса сказочно красиво и веет надвигающимися новогодними праздниками, но мне всё это неинтересно и скучно.
Мир словно утратил краски до такой степени, что видеть дальше своего носа совершенно не хочется.
Я человек, который не отчаивался даже в самые смутные годы, проведенные в детском доме, вдруг превратилась в унылую бесцветную кляксу.
Даже любимая когда–то работа больше не приносит удовлетворения.
Захожу в светлый холл с высокими потолками и поочередно заталкиваю ноги в автомат с оранжевыми бахилами.
Совсем люди обленились. Даже нагибаться не надо.
Сдаю свое легкое драповое пальто в гардероб и, поправив у зеркала шерстяное платье, прохожу к лифту, чтобы подняться на четвертый этаж.
В длинном коридоре безлюдно и совершенно не пахнет лекарствами. Разве в больницах так бывает?
Подойдя к палате с красивой золотистой табличкой «Люкс», собираюсь с мыслями и дергаю блестящую ручку на себя.
– Ариша, дочка, – говорит Виктор Андреевич слабо. – Я рад, что ты пришла.
– Здравствуйте, – киваю, направляясь к его койке, обставленной всевозможными датчиками и приборами.
Изучаю осунувшееся лицо отчима и несмотря на всю злобу, которую я поддерживала в себе этот месяц, стараюсь не разрыдаться.
– Как ты? – спрашивает он, вглядываясь в мои глаза, затем тоже проходится по волосам, забранным в нелепый хвостик, и замечает дрожащие руки. – Что–то бледная. Где ты теперь?!
Неопределенно пожимаю плечами и, взяв стул, усаживаюсь рядом с дядей Витей. Удивительно, но сейчас, когда я вижу его, слабого, лежащего под капельницей, сразу же всё ему прощаю.
– Лучше расскажите, как вы? – голос трясётся от волнения и страха.
Луневич всегда был таким сильным. В чем–то резким. В чем–то вызывающим. Даже грубым.
А сейчас похож на обычного старика. Умирающего старика...
– Да что уж теперь про меня рассказывать, – слегка вздыхает и уводит взгляд в окно. – Ты ведь беседовала с моим лечащим врачом? Я просил его, чтобы он с тобой связался и в документах указал тебя, как единственного родственника.
