– Я рад слышать, – говорит он и переводит взгляд на вошедшего в комнату Хардина.
– Здесь гораздо чище, чем раньше, – удивленно оглядываюсь я.
– Мы немного прибрались, пока Хардин был в Сиэтле, – объясняет отец."
"Заливаюсь смехом, вспоминая бурчание Хардина о том, что отец и Лэндон трогали его вещи. Вспоминаю самый первый визит в эту квартиру. Мне сразу же полюбились ее старомодное очарование и длинные ряды книжных полок вдоль стен. Поначалу все было хорошо, и мы с Хардином жили счастливо. Затем последовали скандалы, бесконечная ругань, слезы, брань.
Теперь я бы уже не назвала это место своим домом.
– В чем дело? – спрашивает Хардин, заметивший грусть на моем лице.
– Все в порядке, – отвечаю я.
– Не верю, – угрюмо возражает Хардин и уходит на кухню. Через несколько мгновений оттуда раздается: – Здесь что, совсем нет еды?
– О, начинается, – шепчет мне отец. – Здесь было так тихо и хорошо до того, как появился он.
Они с Лэндоном смеются.
– Я сейчас вернусь, – говорю я.
Мне хочется снова прочитать письмо от Хардина.
Оно для меня – самая дорогая вещь. Это письмо выражает всю его любовь и страсть лучше, чем любые речи. Я прочитала его столько раз, что запомнила наизусть, но мне нужно прикоснуться к нему руками.
Я перерываю весь комод, затем все ящики и начинаю обыскивать стол. Куда он мог его засунуть?
Электронная книга и браслет лежат на тетради по истории религии, но письмо я так и не могу найти. В кладовке я обнаруживаю старую коробку от обуви, куда Хардин складывал свои бумаги.
Открываю ее, но письма там нет. Зато вместо него там лежит листок, исписанный почерком Хардина. Что этот листок здесь делает? Обещаю себе прочитать его позже, закрываю крышку и ставлю коробку на место.
Обеспокоенная тем, что могла не заметить письма в комоде, я снова открываю его. А вдруг Хардин его выбросил?
Нет, он не мог этого сделать. Он знает, как для меня оно важно. Снова открываю тетрадь, переворачиваю ее и трясу, надеясь, что письмо выпадет. Я начинаю паниковать. Вылетает какой-то белый листок и медленно опускается на пол.
Я протягиваю руку и поднимаю его, как только он приземляется.
Я тут же узнаю слова, написанные на нем. Это не целый лист, а обрывок, и я могу прочитать лишь половину предложения. Чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Я осознаю, что произошло. Хардин порвал письмо. Я рыдаю, и обрывок письма падает из моих пальцев обратно на пол. Мое сердце разбито, и сквозь слезы я думаю о том, сколько еще оно сможет вынести.
