В сумочке были носовой платок, что-то непонятное в шуршащей пачке, небольшая книжечка, черная блестящая тонкая пластина, кошелек, странные ключи.
Отодвинув все в сторону, Лиза взяла в руки книжечку. На обложке нарисован российский двуглавый орёл. Открыла ее и чуть не вскрикнула. На цветном и очень ясном рисунке в книжечке была она сама, но вроде как немножко не такая, в странной одежде. И написано тоже как-то необычно, сразу не поняла, что без ятей. Но сумела прочитать. Это была всё-таки она - Арсентьева Елизавета, только не Ивановна, а Генриховна! Дааа… и как это понять? А далее было написано, что родилась эта Генриховна в городе Москве и в 1992 году!!!
Лиза только смогла прошептать жалобно.
-Не может быть! Сейчас ведь 1862 год!
И тут опять зажужжало. Теперь было понятно, что жужжит черная пластина, сейчас ещё и светится.
Тася оторвалась от еды и, повернувшись к ней посоветовала.
-Да ответь ты, а то так и будет звонить!
-Как ответить? - растерянно пролепетала Лиза.
-Вот видишь, зелёный кружочек? Нажми на него, к уху приложи и говори вслух - Слушаю!
От испуга у нее сел голос и только тихо просипела. - Слушаю!
Из коробочки раздался неожиданно сердитый женский голос, вроде бы немолодой.
-Лизка, ты где?
Лиза не менее информативно брякнула.
-Здесь… Вроде.
Голос не унимался.
-Где здесь? Что за манера, ничего толком не говорить?
Лиза растерянно сообщила.
-В Петербурге…
Голос сердито сказал.
-Дуришь опять, Лизка!
И замолчал.
Лиза замолчала, и только в глазах закипали горькие слезы. Она вообще ничего не понимала, и от этого становилось ещё горше. Москва, Лиза какая-то другая, странное место, куда она неизвестно как попала, говорящая кошка - этого любому хватит, чтобы сойти с ума. Подождав, пока Лиза прорыдается особо горько и дойдет до икоты от усталости, кошка подошла к ней, тронула ее ногу лапкой.
-Лизка, воут чего ты ревешшшь?
-Я не знаю… ик… как я сюда попала… ик! Я спала у себя в дортуаре… ик… в Павловском институте благородных девиц, в Петербурге… ик… И на дворе декабрь 1862 года! А здесь.
.. вот!
И она потрясла этой книжицей со своим рисунком внутри, но с несуразным годом. Рыдать уже не хотелось, но и понимания никакого не пришло. Тася села копилкой возле нее, обвила хвостиком лапки и глубоко задумалась. Вот, в самом деле, задумчивость прямо была написана на ее белоснежной мордочке. И в результате раздумий выдала.
