Дети спотыкались, тормозила зарёванная Вероника – ссадинам на коленках не было числа, рвались натянутые нервы, бесил мотоциклетный треск, пройденное расстояние не было тому помехой. И вдруг шумы стали удаляться куда-то в сторону, застучал автомат – советский Шпагина, взорвалась граната, за ней ещё одна, снова надрывался ППШ, закричали гитлеровцы, захваченные врасплох.
«Только бы на рожон не полез, – твердил себе Глеб. – Нечего героя изображать, Конторович. Просто беги вприпрыжку».
Какое то время слышались выстрелы, потом они стихли и разведчикам снова пришлось вживаться в роль нянек, даже выносливого Павлика мотало из стороны в сторону.
Над головами мелькали кроны деревьев, дети падали без сил, за спиной было тихо, в тридцати метрах голубела пушка, справа – на окраине леса возвышался пригорок. В чаще, насколько хватало глаз, не было ни троп, ни полян."
"– Лида, отведите детей туда, – Шубин указал пальцем. – Проверьте – все ли на месте. Несколько минут на отдых.
По первой же команде бегите со всех ног дальше.
– Вы куда? – испугалась воспитательница.
– Здесь мы будем, никуда не денемся.
Он взобрался на пригорок, сгорая от волнения: «Что происходит? Где немцы? Где Конторович, будь он не ладен?».
Глеб распластался на косогоре, схватился за бинокль. Подчинённые тяжело дышали, пристраиваясь рядом – не могли они повлиять на исход драмы, слишком далеко и, опять же, подставлять детей.
Конторович был жив, но ничем хорошим его игра в догонялки не закончилась, по крайней мере для него.
Лесок был небольшой – простреливался насквозь, в качестве укрытий можно было использовать травянистые бугорки, очевидно, этим он и занимался, пока не кончились патроны. Конторович вышел из перелеска в поле на подгибающихся ногах – без оружия, в разорванном маскхалате, в бинокль можно было различить даже выражение его лица. Разведчик озирался, гримасничал, держался правой рукой за простреленное левое предплечье, с лица откачали всю кровь, оно не естественно вытянулась, потухли глаза.
Михаил перебрался через заросшую чертополохом колею, закачался на краю поля, схватился за шаткий столбик, увенчанный фанерным щитом – поди разбери, что там написано. Опора казалась неважной, щит завалился, но сам Конторович устоял, он повернулся, исподлобья посмотрел на леток, поморщился от боли в руке – конечность висела плетью, на землю стекала кровь.
