– А Мо сразу же согласился. Потому что мы почувствовали, что не можем больше ждать ни дня.
«Нечистая совесть не смогла ждать…»
Я отбросил злую мысль.
– Я рад. Здорово вас увидеть.
Мы принялись болтать на отвлеченные темы вроде работы. Рэйчел назначили редактором журнала в Роли[23] – что-то вроде «Город и деревня». Мо управлял отделением банка в Манхэттене, хотя выглядел так, будто не смог бы справиться и с командой Малой лиги.
Они спросили о возвращении в Сиэтл и текущей работе, очевидно, решив, что безопаснее не углубляться в прошлое дальше чем на месяц.
Как только принесли наш заказ, Моррис принялся за еду, а мы с Рэйчел вяло ковырялись в тарелках.
– Мне хотелось бы сделать лучше, – немного помолчав, проговорила она. – Не приходить сюда, а пригласить тебя к себе домой. Завернуться в одеяло, улечься на диван, чтоб иметь возможность поговорить и поплакать. И если нужно, ты мог бы накричать на меня.
Я облегченно вздохнул, когда в сердце что-то разжалось.
– Мне бы тоже хотелось.
Но обошлись бы без криков.
Рэйчел покачала головой, возя по тарелке лингвини в чесночном масле.
– Я их заслужила, – она ткнула вилкой в сторону набивающего рот Морриса. – И он тоже.
– А? – Взгляд Морриса пробежался между нами. – О, крики. Точно. – Он указал подбородком в сторону Рэйчел. – Мы выбрали это место, потому что ты боялась сцен.
– Ради бога, я не собираюсь ничего устраивать, – пробормотал я, и доброе чувство, что возникло внутри пару мгновений назад, исчезло.
– Я знала, что не станешь, – проговорила Рэйчел, глядя на Мо. Она повернулась ко мне. – Я боялась, что сама устрою сцену. – Она шмыгнула носом и промокнула салфеткой уголки глаз."
"– Скорее всего, папа думает точно так же, – произнес поглощенный едой Моррис. – От него веяло подобными мыслями, когда он сказал нам… ну, то, что сказал.
Я нахмурился.
– Что он вам сказал?
– Папа просил передать тебе приглашение, – пояснила Рэйчел.
Внутри все сжалось, и я отложил вилку.
«Вот. То самое.
Чего я ждал все эти годы…»
Я с трудом сглотнул.
– Какое приглашение?
– На ужин в честь Дня благодарения.
Слова врезались мне в грудь, и я почувствовал какую-то легкость. Надежду с оттенком боли. В последний раз я ужинал с семьей в День благодарения, когда мне было пятнадцать. Я представил, как мы все собирались за столом, и на глаза навернулись слезы. Но изображение обуглилось по краям, повредилось и выцвело за те годы, что я провел в изгнании.
