Вы не видели моего брата? Когда мы пропустили субботний урок игры на пианино, я чрезмерно огорчился и надеялся наверстать упущенное.
– Я его не видел.
На мне все еще оставался запах Сайласа, а Эдди, казалось, ощущал все происходящее весьма необычно. Словно громоотвод, улавливающий в воздухе присутствие электричества. Собравшись с духом, я уже приготовился к тому, что сейчас Эдди на весь дом громко объявит, как мы с его братом тискали друг друга, будто от этого зависели наши жизни.
Я ненавидел себя за то, что приходится лгать.
И мне не нравилось, что вбитый в Сайласа репаративной терапией стыд сокрушил его. Меня преследовали его слова:
«Что бы ты ни думал… все было намного хуже».
– Я устал, Эдди. Хочу пораньше лечь спать.
– Тогда ладно, – проговорил он, и в словах его сквозило разочарование. – Я вас оставлю.
А еще я ненавидел, что Эдди оказался в ловушке в этом доме и ему, должно быть, очень скучно. Настолько, что он выбрал себе для жизни другую эпоху. Может, просто для того, чтобы найти хоть какое-то занятие.
– Эй, Эдди, – позвал я, пока он еще не успел уйти. – Может, встретимся завтра после моей смены? Я могу попрактиковаться в игре на пианино, а ты будешь петь.
– Петь? – Он засмеялся, как ребенок, играющий в Санта-Клауса, – схватившись за несуществующий круглый живот и покачиваясь на пятках. – Вы, должно быть, ошиблись…
– Я слышал твою «Богемскую рапсодию». Ты неплохо справился.
– Посмотрим, посмотрим, – проговорил он и приподнял воображаемую шляпу.
Но улыбался он широко. По крайней мере, уже что-то.
Я начал подниматься по лестнице, но тут у подножия возник Сезар.
– Мистер Кауфман, – произнес он, заложив руки за спину. – Прошу прощения. Понимаю, ваша смена только завтра, но с мистером Маршем сейчас довольно непросто. Он не позволяет сделать себе укол, настаивая, чтобы пришли вы.
– Почему я?"
"– Он говорит, что вы единственный медбрат, который – цитирую: «знает, черт возьми, что делает». Полагаю, так он пытается сказать, что вы ему нравитесь.
«Какая ирония».
– Я все сделаю, – проговорил я.
– Спасибо, Макс. Я это ценю. И он тоже, даже если никогда не скажет этого вслух.
Возле комнат Эдварда я заколебался, страх зазубренным камнем засел внутри. После того ужина я его больше не видел. Стоя за дверью, я попытался принять небрежный вид.
«Здравствуйте, мистер Марш, как вы себя чувствуете? Несколько минут назад мой язык был во рту у вашего сына».
