«Пошел вон, — резкие движения тонких рук рассекли воздух. Девушка сжала сильнее губы, и мимические морщинки на её лбу стали глубже и выраженней. Снова показала жестами, зашевелила беззвучно губами: — Никогда сюда не приходи! Никогда».
«Я хочу помочь».
«Уже помог. Ненавижу тебя. Видеть не хочу».
Она развернула коляску и отъехала вглубь квартиры. Обернулась на миг, серые глаза сверкнули в полутьме яростью и жестоким презрением. Настя потянула шнур, и дверь с грохотом закрылась перед моими носом.
Я понимал, что она не поверит, что родной и любимый брат способен на зверство, способен убить Милу и ребенка, но доказательства говорили о другом.
Все улики сошлись. Хотя на суде Серый упорно молчал, я знал, что он подписал чистосердечное признание. С помощью Чеха, на тот момент еще живого, суд прошел максимально быстро, убийца был наказан, и моя душа успокоилась. Почти.
А Настя? Я переживу еще одну ненависть в свою сторону, мое сердце выдерживало вещи и похуже.
По дороге от сестры Сергея заехал на кладбище к покойной жене.
Привез ей цветы, жаль не ее любимые лилии, не сезон для них, а мелкие белые розы и оставил рядом с ней фото Сашки. Пора и его отпустить, хватит жить пустыми надеждами. Два с половиной года прошло. Нет моего солнышка в живых. Не услышу я его голос. Не посмотрю в глаза. Не научу ездить на велике, не покажу, как давать сдачи обидчику.
— Простите меня…
Еще несколько часов потратил на поездку к тете Маше и на конюшни. Пришлось временно возложить на родных уход за животными, потому что мы активно готовились к родам Ангелины, и Кирсанов настаивал, чтобы мы жили у него в доме.
Твердил, что так безопасней, не хотел отпускать дочь и на день. Даже на УЗИ с нами ездил, лучшего акушера нанял и забронировал люкс-палату для родов.
Я не сопротивлялся. От Кирсановых и до города ближе, и больницу Лина выбрала там получше. Да и вспоминать захолустье, где Серого подрезали, было неприятно.
Домой вернулся к ночи. Ангелина встретила меня в холле, мягко, но сдержанно заулыбалась и позволила себя приобнять.
"
"Знаю, что она все помнит. И я помню. Всегда буду помнить, и по песчинке буду очищать наши отношения от непроглядной тьмы, в которую я нас толкнул.
Любимая, как всегда нежная, пахнущая топленым молоком и фруктами, отстранилась, позволяя мне раздеться. Она молчала и придерживала ладошками кругленький живот. В вязаном платье-свитере, что я ей купил вчера, она смотрелась необыкновенно сексуально.
