— Спасибо, конечно, но чтобы ехать в путешествие, нужны шмотки, отпуск за свой счёт, потом сидеть на следующий месяц без зарплаты… И ещё слухи пойдут, что у нас с вами что-то личное. Не хочу этого, правда.
Роман Петрович нахмуривается ещё сильнее:
— Я не понимаю, я что, говно какое-то, чтобы личного со мной стесняться?
Меня охватывает смешанное чувство. С одной стороны, мне его искренне жаль, он ведь, наверное, правда не понимает, что творится у других в головах и что о его здоровье знает весь завод. С другой стороны, его уязвленная гордость делает его чертовски смешным и обаятельным.
Но я держу лицо, смотрю на него с невозмутимым выражением.
Видимо, мои слова задевают его глубже, чем я ожидала, или это воздействие шампанского, но Роман Петрович отставляет бокал и вдруг расстегивает рубашку. У меня глаза округляются.
— Мамочки, Роман Петрович, вы чего? — выдыхаю, глядя на него с явным смущением.
— Показать тебе, что я не старый, — говорит он раздраженно. Слышу в его голосе обиду.
— Да не старый вы, я вам верю… Да оденьтесь вы, — прошу, но он не останавливается.
— Нет, трогай, — мстительно усмехается мой начальник, подойдя ближе и беря мою руку. Заставляет меня трогать его пресс, мышцы на руках. Его кожа горячая, а мышцы под пальцами твердые и довольно… впечатляющие. Я смущаюсь, но подчиняюсь и лапаю спортивное тело.
— Ладно, ладно, для сорока вы очень даже ничего, — пытаюсь отшутиться и убрать руку, чувствуя, как щеки начинают гореть.
— В смысле ""для сорока""?! — возмущается он снова.
— Да мужики в этом возрасте только женятся.
— Давайте бухать, Роман Петрович, — пытаюсь сменить тему, мягко улыбаясь.
— Да не называй ты меня Романом Петровичем, — фыркает он, закатывая глаза. — А то я правда себя уже дедом чувствую.
— А как? Ромчик? Ромочка? Ромашка? — хихикаю, не удержавшись.
— Блин, Смирнова, — он качает головой с укором, но вижу, как уголки губ подрагивают в улыбке. — Просто Роман. Давай бухать.
Мы снова пьём. Снова смеёмся и то и дело подкалываем друг друга.
Хмельное веселье, как это обычно бывает, захватывает и уже не отпускает. В какой-то момент выходим на улицу покурить. Смотрим, как метёт снег.
— Фига се “распогодилось”. Завтра можно будет снеговика лепить. Застегнулись бы хоть, а то простудитесь.
Роман Петрович смотрит на меня с прищуром, ухмыляется:
— Смирнова, я закалённый. И в сугроб после бани нырнуть могу, и на Крещение искупаться. А ты как с дедом.
— Да ладно вам, — усмехаюсь. — Я просто забочусь.
