В ее глазах сверкал такой огонь, что Колин поразился.
– Нет, я не желаю ничего забывать! – выкрикнула она. – Всю жизнь я только и делала, что старалась забыть то одно, то другое, и никогда не говорила, чего я действительно хочу.
Колин попытался что-то сказать, но его горло перехватило.
– Это ничего не будет значить, – продолжила она. – Обещаю тебе, что я никогда не напомню тебе об этом, но я могу умереть завтра…
– И что?
Она не сводила с него огромных умоляющих глаз… Колин почувствовал, что его решимость тает.
– Мне двадцать восемь, – печально сказала Пенелопа. – Я старая дева, и меня никогда не целовали.
Колин тщетно открывал рот. Еще несколько минут назад он прекрасно артикулировал слова, но сейчас не мог произнести ни звука.
А Пенелопа продолжала говорить, ее щеки восхитительно пламенели, губы двигались так быстро, что Колин не мог не задаваться вопросом, каково это – почувствовать их на своей коже. На шее, плечах и… в других местах:
– Я останусь старой девой и в двадцать девять, – сказала она, – и в тридцать.
Я могу завтра умереть и…
– Едва ли, – выговорил он наконец.
– Но я могу! И это убьет меня, потому что…
– Ты уже будешь мертва, – возразил он, отметив, что его голос звучит как-то странно и придушенно."
"– Я не хочу умирать, не узнав, что такое поцелуй, – закончила она.
Колин мог назвать сотню причин, почему целовать Пенелопу Федерингтон – безумная идея, и первая из них заключалась в том, что ему этого очень хотелось.
Он открыл рот в надежде, что сможет произнести разумную речь, но ничего, кроме вздоха, не слетело с его губ.
И тут Пенелопа сделала единственное, что могло поколебать его решимость. Она заглянула ему в глаза и произнесла одно простое слово:
– Пожалуйста.
Колин дрогнул. Было что-то необыкновенно трогательное о том, как она смотрела на него, словно и вправду могла умереть, если он не поцелует ее. Не от разбитого сердца, не от смущения – она нуждалась в нем как в глотке воздуха, чтобы дать пищу душе, чтобы заполнить сердце.
Колин не мог припомнить случая, чтобы кто-нибудь нуждался в нем до такой степени.
Это вызвало в нем отклик такой силы, что ослабели колени. Он смотрел на нее и не узнавал в ней девушку, которую знал много лет. Ее лицо сияло. Она превратилась в сирену, в богиню, и Колин поразился, как вышло, что он не замечал этого раньше.
– Колин! – прошептала она.
