Она даже не думала, что он способен на это.
Колин пересек комнату, схватил дневник и захлопнул его.
– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил он.
– Жду Элоизу, – выдавила она, ощутив внезапную сухость во рту.
– В семейной гостиной?
– Уикем всегда проводит меня сюда. Ваша матушка велела ему относиться ко мне как к члену семьи. Я… э-э… он… – Пенелопа сообразила, что заламывает руки, и постаралась овладеть собой. – Это касается и моей сестры, Фелисити. Они с Гиацинтой близкие подруги. Я думала, ты в курсе.
Мне очень жаль.
Колин небрежно швырнул переплетенный в кожу дневник в стоившее поблизости кресло и скрестил руки на груди.
– И часто ты читаешь чужую корреспонденцию?
– Конечно, нет. Просто дневник лежал открытым, и… – Пенелопа нервно сглотнула, осознав, сколь ужасно звучит подобное оправдание, как только оно слетело с ее губ. – Это общая комната, – промямлила она, не придумав ничего лучше в свою защиту. – Тебе следовало взять его с собой.
– Туда, где я был, – огрызнулся Колин, все еще продолжая злиться, – не ходят с записными книжками.
Щеки Пенелопы загорелись.
– Я лучше пойду, – сказала она. – Передай, пожалуйста, Элоизе…
– Нет, это я пойду, – рявкнул Колин. – В любом случае я собирался сегодня переезжать. Почему бы мне не сделать это сейчас, раз уж ты обосновалась здесь как дома.
Пенелопа никогда не думала, что слова могут причинять физическую боль, но сейчас она готова была поклясться, что в ее сердце вонзился нож. До сего момента она не понимала, как много для нее значит, что леди Бриджертон открыла для нее свой дом.
И как больно сознавать, что Колину неприятно ее присутствие здесь.
– Почему ты должен все усложнять? Я же извинилась! – взорвалась она, следуя за ним по пятам, когда он пересек комнату, чтобы забрать свои вещи.
– А почему, скажи на милость, я должен все облегчать? – парировал Колин, даже не обернувшись и не замедлив шага.
– Хотя бы потому, что этого требуют элементарные приличия.
Это явно задело его за живое. Он резко обернулся, сверкнув глазами так яростно, что Пенелопа растерянно попятилась.
Колин всегда был таким милым, таким добродушным. И никогда не выходил из себя.
До сего момента.
– Элементарные приличия? – загремел он. – Это о них ты думала, когда читала мой дневник? По-твоему, это прилично – читать чужие бумаги?
– Колин, я…
– Лучше помолчи, – бросил он.
– Колин! Ты…
Он принялся собирать свои вещи, повернувшись к ней спиной.
– Твоему поведению нет никаких оправданий.
