И какое «такое отношение к себе»? А какое должно быть у меня отношение к пронырливой любовнице, которая поселилась в моей усадьбе и постоянно качала права, причем совершенно не стесняясь меня.
– Ну что ты, душенька! Успокойся, доктор запретил тебе нервничать, – тут же заворковал над ней Шереметьев и поцеловал в щеку. Я услышала, как он громко зашептал Елизавете на ухо: – Ты не должна ревновать, я люблю только тебя, сладенькая. Она для меня ничего не значит.
Я поморщилась. Опять эти слащавости в речах графа. И ведь так он говорил только с Елизаветой.
С Василием и слугами он говорил строго и четко, с матушкой с уважением, а со мной душевно и по-доброму. С Салтыковой же слащаво и пафосно, как плохой актер, играющий роль. Неужели она не чувствовала фальши в его поведении? Но похоже, что нет. Потому что на его слова Елизавета кокетливо заулыбалась и нежно ответила:
– Я верю тебе, Гришенька.
Я подумала о том, что эта парочка на какой-то «своей волне», и мне их не понять. Потому быстро отвернулась и отошла к окну, пытаясь успокоиться, чтобы снова что-нибудь не ответить этой наглой вертихвостке.
Наконец, воркующая парочка вышла, а я облегченно выдохнула. Как это все было переварить? Сначала страстные поцелуи Шереметьева, потом скандал любовницы, а самое смешное, что Григорий заткнул меня, словно надоевшую прислугу.
Отчего-то у меня появилось острое желание уехать из усадьбы и немедленно. Забрать Анечку и уйти на все четыре стороны. Жить в таком эмоциональном хаосе и постоянном напряжении было невыносимо.
Глава 25
Думая, что же мне делать дальше, я невзначай приблизилась к столу из красного дерева, залюбовавшись письменным набором из янтаря, состоящем из чернильницы, чаши для перьев и коробочки для пустых конвертов. На столе были разбросаны какие-то бумаги, недописанные и с печатями, а в углу лежала пара папок в бархатных зеленых обложках."
"И тут мой взгляд упал на странное письмо, точнее, оборванный скомканный клочок бумаги. На его верхней части, которая была хорошо видна, читалось одно из слов – «проклятье».
Подчиняясь неведомому порыву, я взяла листок, решив прочитать его, но за моей спиной вдруг раздался недовольный голос:
– Чего ты добиваешься, графиня?!
Я резко обернулась, невольно бросив листок обратно.
Салтыкова уже влетела в кабинет и торопливо захлопнула дверь.
Я замерла у письменного стола, словно преступница, пойманная с поличным. Но потом опомнилась. Я у себя дома, а эти бумаги принадлежат моему мужу.
