Казалось, что Павлик говорит один, произносит какую-то длинную речь. Лекцию, что ли, читает?!
Со стороны аллеи, по которой под ручку шли заговорщицы, беседку закрывала хилая, но раскидистая елка, и разглядеть, что происходит за тонкими ветками и трухлявой белой решеткой, было невозможно.
– Ну что? – одними губами спросила Марина.
– Дойдем до конца и пройдем еще раз, – беззвучно ответила Юля.
– Ничего не видно!
– Если не увидим, попробуем с другой стороны!
Марина посмотрела в «другую сторону». Со всех «других» сторон беседка оказалась окружена плотными зарослями папоротника и крапивы.
Крапива была сочная и самодовольная, как будто приготовившаяся жалить. Темно-зеленые скрюченные макушки доставали примерно до пояса.
Марина ни за что не полезла бы в нее, но любопытство, любопытство!
В беседке все смолкло, и они приостановились, вцепившись друг в друга и стараясь не дышать. От того, что старались, сопение выходило особенно громким, даже каким-то смачным. Юля пнула Марину в бок локтем. Марина вдохнула и больше не выдыхала.
В беседке опять забубнили, и они пошли. Марина тихонько выдохнула. Теперь невыносимо хотелось курить – наверное, от напряжения.
– Давай свернем.
– Куда?
– Туда. – Юля подбородком показала в крапиву. – С дорожки мы ничего не увидим.
Глаза у нее горели сыщицким азартом. Марина жалела, что ввязалась в эту авантюру.
Ее мама и бабушка были твердо убеждены, что Марине не должно и не может быть никакого дела до окружающих. Интересоваться чужими проблемами – недостойно и обременительно.
Занимайся лучше своими.
Марина, не глядя на Юлю, решительно полезла в крапиву, которая не менее решительно ужалила Маринин голый локоть. Потом бок. Потом шею. Потом подмышку. Потом щеку. Щека немедленно и ужасно зачесалась. Марина почесала ее, потом подмышку, потом шею, потом бок.
Юля сзади тихонька ахнула, и Марина злорадно подумала, что и ей не сладко.
Верхушки крапивы качались из стороны в сторону, как пальмы в фильме Стивена Спилберга, когда через них ломился тираннозавр.
– Тихо! – Ветхая решетка была уже совсем близко. Юля сзади замерла, кажется, не успев опустить на землю ногу.
В беседке наступила тишина, а потом Павлик снова забубнил.
Марине показалось, что она слышит слова «убью» и «сука».
Господи боже мой, лучше бы «мышьяк» – хорошее, глубоко преступное слово!
Они добрались до серых досок, уложенных «елочкой». Все тело чесалось и невыносимо горело, как будто Марина долго сидела на муравьиной куче.
