Держа в руках дымящуюся кастрюлю, в дверях кухни появилась Валентина. Радостное, в предвкушении очередной порции винища, лицо одного, все еще хмурое — другой, разлитая в щербатые чашки «Анапа», обращение к нему, тревожное переглядывание...
Словно бы он смотрел немое кино с заезженной донельзя пленки. Будто через поцарапанную оптику доходили до Петра отдельные кадры, жесты актеров, которые никак не связывались воедино и не воспринимались воспаленным мозгом. На что хватило его, так только слабо махнуть рукой, успокаивая хозяев.
"
"Но и боли приходит конец. Она потихоньку стала отпускать, медленно освобождая сознание. Наконец вернулись слух и речь.
Первое, что он услышал, были слова Валентины:
— ...говорю, точно припадочный. Он нас ночью придушит.
— Не волнуйтесь, не собираюсь я вас душить, — еще слабым голосом попытался успокоить ее Петр. — У меня просто периодически бывают очень сильные головные боли.
— А я откуда знаю, периодические они или не периодические? — зашипела Валентина. — Не придушишь, так башку проломишь.
Явился на нашу голову инвалид хренов!
— Да заткнись ты, дура! — решительно вмешался Кока. — Человеку и без твоего занудства плохо. То он у тебя мент, то Джек-Потрошитель — достала уже! У нас есть что выпить, картошечка с тушенкой поспела, а мы мозги друг другу парим. И тост как раз по теме созрел: «За здоровье!» Не куражу ради употребляем ее, проклятую, а лишь здоровья для.
Кока с Валентиной дружно выпили, Петр отказался, сославшись на немочь. Его особо не принуждали, приняв за основу тезис «самим больше достанется».
Закусили картошкой, перемешанной с тушенкой, которая практически растворилась в общей массе. Остался только запах, причем более всего пахло лавровым листом, да изредка на зуб попадали совсем уж сиротские волоконца мяса.
Хозяева выпили еще по полчашки, усердно доскребли в кастрюле картошку и перешли к десерту — остаткам все той же «Анапы», употребляя ее малыми глоточками и без закуски.
Валентина, быстренько допив свою долю, ушла на кухню греметь посудой, бурча что-то себе под нос.
Кока совсем поплыл. Лицо его сделалось многозначительным, и говорить он стал больше намеками и загадками, которые сводились к одному: скоро все изменится, он станет донельзя богатым, бросит пить, ну если не совсем, то хотя бы эту «червивку». Дальше его фантазии не шли. Свое резкое возвышение и обогащение Кока, по не совсем скромным собственным оценкам, связывал с личным интеллектом, а если точнее — гениальностью.
