Бурнаша в приемной уже не было. Из кабинета вышел Слуцкий и на ходу бросил:
— Я в Думе, затем в правительстве. Буду к семнадцати часам.
Петр переглянулся с Леоном. В вышеуказанных учреждениях их точно не ждали, и сегодня, как объявил будущий шеф, день отдыха. Сердечно раскланявшись с секретарем, Петр с Леоном покинули гостеприимный офис Фонда ветеранов органов правопорядка. На улице их ждали Бурлаков и Колян с Винтом.
— Ну че, мужики, разошлись наши пути-дорожки, — грустно сказал Бурнаш. — Жалко расставаться, да некуда деваться.
Прорезали мы по боям не хило. Но птицам вольным полет дальний, а мне опять в свое болото нырять. Таких, как вы, уже не найти. Остался я с одними «дракончиками». Но ничего, может, еще нарою толковых бойцов, побьемся. Да, как я и обещал, ваша доля...
Бурлаков вручил Петру и Леону по конверту, перетянутому резинкой. Судя по объему, там лежали отнюдь не банковские чеки.
— Вы сейчас куда лыжи вострите? — Бурнаш почти просительно посмотрел на бывших подопечных.
— У меня особых дел нет, — пожал плечами Леон. — Может, только к вечеру будут искать.
Это заявление наводило на определенные мысли, которые Петр озвучивать не стал ввиду их деликатного свойства.
— Я тоже свободен, — бодро сказал он. — Почти. В банк бы заехать, с чеком решить.
— Банк не проблема. Тогда, мужики, может, отметим прощание, — повеселел Бурнаш. — Как-никак из одного котелка баланду хлебали. А потом я вас в пансионат завезу, мне все равно Костика со Стасом забирать надо.
Все капитально будет, не сомневайтесь.
По поводу баланды, конечно, Бурлаков загнул, но капитально у него получилось. Леон с Петром пили в меру, в плепорцию, как говаривал царственный тезка, прорубивший окно в Европу. А вот с горя ли, с радости, под осетринку и балычок душевно поминая триумфально проведенный турнир, Павел Иванович накушался от души, в смысле — нарезался. До машины человека-гору пришлось тащить на руках. Только у подъезда его подхватили смиренно ожидавшие начальника Колян и Винт.
По дороге в пансионат Бурнаш малость протрезвел, но сильно посуровел. Он вдруг припомнил утреннюю беседу и пообещал ментам московским, которые дело на него шили и кичей пугали, башни поотшибать, на ножи поставить, в сортире лагерном утопить, ну и так далее, по списку. Последнее, чем грозил Бурлаков, так это тем, что желал сыграть у ментовского могильного холмика марш Мендельсона.
