(«Гости съезжались на дачу…» – этой пушкинской фразой папа из года в год встречал в дверях квартиры родственников и друзей, приглашённых на очередное празднование).
Вдруг минут за сорок до боя курантов – вызов. Соседки звонят: там тоже орёт телевизор, звучат возбуждённые голоса, что-то звякает, что-то хлопает. «Что?! Что?! Нельзя ли погромче?!» – «Эй, вы, потише, до скорой дозвонились!»… В общем, девицы-соседки обеспокоены, им кажется, что Лидии Марьяновне плохо. Дверь в её квартиру приоткрыта, и оттуда слышен плеск воды.
«Так загляните же, чёрт возьми, и проверьте!» – «Ой, нет, мы бои-и-и-мся, – всхлипывает девушка. – Приезжайте скорее!»
И Гуревич, сердобольная душа, пожалев свою фельдшерицу Люду, прыгает в машину и выезжает на вызов один с водителем.
Дом старый, петербургский. Этаж пятый, значит, по высоте – как девятый. А лифта никто не приготовил, а лестницы высокие-крутые, на площадках – пустые ниши для сгинувших в революцию благородных статуй. На втором этаже даже два зеркала сохранились, на третьем – кусочек витража: бледная лилия в тусклом золоте поздней осени.
Поднимается Гуревич на пятый, проклиная свою мягкотелость, своё желание выскочить добровольцем из любой шеренги. Дверь в квартиру действительно приоткрыта, и где-то там, в глубине, действительно журчит и льётся вода.
А Гуревич, повторяем, один, темно ему и неуютно. Некстати вспоминает он заветы доктора Гольца. Тот всегда с фонарём ездил – увесистым, на четырёх больших батареях. Говорил: обязательно надо такой иметь, мало ли что в подъезде тебя ожидает, может, света нет, может, наркуши подстерегают на ложном вызове, охотники за нашим чемоданчиком.
Так в случае чего фонарём и отбиться можно.
Гуревич входит и, шаря по стене в поисках выключателя, не находя его никак, ощупью продвигается на отдалённое бульканье и на жёлтую щель под дверью ванной, откуда струится пар и льётся на пол вода. И рывком открывает дверь, чтобы, если уж труп, так одним махом.
В ванне плавает старуха.
Гуревич бросается, перекрывает кран, вытаскивает пробку слива, щупает пульс, оскальзываясь пальцами на мокрой морщинистой коже.
Старуха живая, но без сознания.
Старуха, в общем, как старуха. Зрелище так себе… Гуревич приподнимает ей веки – одно, другое. Так и есть: зрачки разные. Один расширен, другой сужен. Короче, инсульт. И одному ему старуху точно вниз не стащить. Водителя звать – себе дороже, его водитель Володя и сам после первичного инсульта. Надо срочно вызывать неврологическую бригаду.
