И Каретников Ефим Степаныч, взваливая на себя ответственность, решает: пан или пропал. «Леночка, – приказывает, как на фронте, – бегом тащите зонд!» И та бежит к машине и… приносит.
– Что, зонтик приволокла? – сочувственно спросил кардиолог Беданкин. Каретников мрачно кивнул.
– Так эт ты зонтиком её отпевал?
Тот опять сокрушённо кивнул, помолчал и руками развёл:
– Не сдержался! А дед тем временем помер.
* * *Нет, Гуревич перед девицами не лебезил, ручки не лобызал, но зато и во внешний их вид не вмешивался.
Относился по-товарищески.
Несколько месяцев Гуревич ездил на вызовы с фельдшерицей Людой. Оно и неплохо: сумку отныне таскал самолично, никогда и нигде её не забывал. Хотя, если честно, Люда и сама могла бы таскать что угодно, хоть резные буфеты. Была она высоченного роста, под метр девяносто, плечи – как у борца. Резкая молодая женщина с большим словарным запасом определённого рода и реакцией спортсменки касательно самих больных, а также их родственников.
В те несколько месяцев совестной работы Гуревичу то и дело приходилось восклицать: «Спокойно, Люда, спокойненько!» – когда он слышал за спиной, как Люда раздувает угли в самоваре или раскочегаривает паровозную топку своих эмоций.
Пришёл однажды вызов: старушке плохо. Когда пожилой человек сообщает одним этим словом: плохо, мол, – ехать надо быстро: сосуды слабые, сердечко цыплячье…
Это была коммуналка на улице Караванной. Открыла соседка и повела их по коридору в дальнюю комнату, сердобольно приговаривая: «Марькирилна… она – да, страдает разными оказиями».
Комната узкая, тесная, наверняка бывшая кладовка. В ней кровать, столик и три табурета. На кровати старушка закуклилась, только клюв из одеяла торчит. И голосок слабый, квохчущий:
– Вот хорошо, что приехали, доктор! Так уж мне плохо, так плохо…
Гуревич первым делом руку добывает из глубин одеяла: немедленно пульс. Хм… вроде нормальный.
– Что вы чувствуете, Марькирилна? Описать своё состояние можете?
– Конечно, конечно.
У меня, знаете, доктор… так нога чешется! Так чешется нога, никаких сил нет терпеть!
Гуревич услышал за спиной рычание Люды и клацанье её зубов и привычно воскликнул, даже не оборачиваясь: «Спокойно, Люда! Спокойненько!». Посмотрел на старушку: маленькая, скукоженная. Поди разбери, что там у неё с башкой.
– Ну что ж, Марькирилна… – сказал приветливо и бодро, – давайте попробуем почесать вашу ногу.
