Но не превозмог: заплакал… Заплакал бурно, жалко и безутешно, как плачут только дети и алкаши.
– Да! – выкрикнул он. – Да, я пьющий человек, я пьющий человек!!!
И тут вся группа, как один, дружно охнула, откачнулась разом, как пейзане в кордебалете, мгновенно став спаянным коллективом. И этот монолитный коллектив на едином выдохе протянул:
– Ну-у, Гуревич, ты и вправду маньяк! Маньяк ты, Гуревич!
Писающий мальчик"
"К двадцати годам Гуревич уже не в силах был скрывать свою затянувшуюся девственность.
Ему осточертела его монашеская шкура, он перестал смеяться скабрёзным анекдотам и не поддерживал мужских разговоров о методах охмурения телок. Знакомства с девушками, даже с теми, кто ему нравился, неизменно перетекали в идиотскую дружбу. Он был просто окружён хороводом подруг – надёжных, задушевных и понимающих… но почему-то недоступных.
Возможно, потому что приступить к делу решительно у него не хватало пороху. Он заранее слишком уважал каждую новую кандидатку и слишком долго раскочегаривал паровоз. Видимо, в его интеллигентной манере себя держать и вечном желании увлечь и развлечь, обаять и восхитить, процитировать то и другое стихотворение угадывались какие-то, на деле не существующие, физические проблемы, на которые девушки не хотели нарываться.
А может, как и его родной отец, они считали его странным, «пограничным типом»?
Походы в филармонию, в театры, а также хождения за три моря – по улицам, набережным и крышам любимого города – неизменно заканчивались каким-нибудь диспутом в родном подъезде симпатичной девицы. Литературным диспутом. Научным, поэтическим… или психологическим. Гуревич понимал, что пора уже просто задрать на ком-то из дискутирующих юбку.
Ну, или блузку, на худой конец. Пора пустить в ход тактильные, так сказать, методы освоения реальности.
Не получалось.
Не получалось!!!
В девушке трепетный Гуревич видел, прежде всего, объект поклонения.
Однажды по маминой просьбе он отвозил чьей-то двоюродной тётке посылочку в Пушкин. В вагоне электрички увидел девушку.
