– Липа, ты невозможна. – Стас застонал, словно у него разом заболели все зубы. – А почему тебе не может нравиться целоваться? Хотя меня, разумеется, очень радует тот факт, что именно мои поцелуи вызвали у тебя такую реакцию.
– Потому что я не целовалась почти пятнадцать лет, – серьезно сказала она. – И была уверена, что разучилась, и если я когда-нибудь кого-нибудь поцелую, меня сразу вытошнит. Много лет любой физический контакт не вызывал у меня ничего, кроме отвращения. Хотя Франц Яковлевич и утверждал, что это пройдет.
– Ну, вот и прошло. – Крушельницкому вдруг захотелось петь. Вот просто взять и во все горло заорать какую-то глупую, бессмысленную песню, навроде тех, что постоянно крутят по радио. – Зато теперь что-то случилось со мной, мне так жарко, и я сейчас, кажется, умру.
– А нечего стоять в помещении в дубленке, – насмешливо сказала Липа и начала расстегивать на нем пуговицы и куда-то тащить намотанный вокруг шеи шарф.
Как-то так получилось, что они снова начали целоваться и целовались довольно долго, пока Крушельницкий не начал переминаться с ноги на ногу, потому что стоять ему стало неудобно, так неудобно, что очень захотелось лечь, все равно куда, пусть даже и на пол.
Он представил возможный ужас Олимпиады Бердниковой, вздумай он уложить ее на полу, и рассмеялся кашляющим смехом, от того что его пол как раз сейчас бы очень даже устроил.
– Мне в полицию надо, – с некоторой печалью в голосе шепнул объект его грез. Печаль, как надеялся Стас, относилась не к полиции, а к нежеланию расставаться с ним, и этот факт он отметил с внутренним ликованием.
– Отпусти меня, а то я опоздаю, и меня арестуют, наденут наручники и посадят в кутузку.
Мысль о наручниках отчего-то показалась сейчас Крушельницкому неприличной, причем настолько, что его снова кинуло в жар.
– Иди, – нехотя сказал он и даже сделал шаг назад, чтобы больше к ней не прикасаться, не вводить себя в искушение. – И помни, я буду ждать тебя у старика.
– Про меня не сплетничайте. – Липа погрозила ему пальцем, и они оба расхохотались, потому что понимали, что Стас не удержится, обязательно обсудит со старым профессором историю ее странного исцеления.
В городское управление внутренних дел Олимпиада приехала в превосходном настроении. Тревога, не отпускавшая ее со звонка капитана Зубова, сейчас развеялась совсем. Она не знала, как будет доказывать свою невиновность, но отчего-то совсем не волновалась. Недавние поцелуи, вот что занимало сейчас все ее мысли.
