— Самогон у меня ядреный, — кивнул Михалыч и опрокинул в глотку свою дозу, даже не поморщился, лишь засопел и закусывать не стал.
Налил еще по одной.
— Ты куда коней гонишь? — пробубнил я с набитым ртом. — Закусывай картохой.
— Не берет меня сивуха, — как-то с горечью выдохнул обходчик. — Как Розы и Петьки не стало, с тех самых пор не берет. И сна нет почти…
— Вот что я тебе скажу, Михалыч. Ты сам виноват, что спать не можешь. Трус ты самый настоящий. Мог бы и к партизанам податься, чем фашистам прислуживать.
— Дык говорю же! — хлопнул кулаком по столу лесник.
— Семья у меня была. Бабка да сын тридцати годков. Хромой он был, непригодный службе военной. Когда немцы пришли и грозились всех порешить, у меня выбора не было. Стал я путейцам подсоблять, да в обходчиках ходить. А потом, все одно убили они и Петьку, и Розу.
Дед утер рукавом глаза. Плечи его беззвучно задергались. Он с шумом выдохнул и снова схватился за бутыль:
— А давай еще по одной, служивый.
Я кивнул, хотя и так уже было хорошо. Расслабляться мне никак нельзя, но с местным населением оперативные позиции налаживать самое-то под спиртное.
— Пусть земля им будет пухом, — сказал я и сделал маленький глоток, чтобы не налегать на пойло.
— Зачем твоих убили? — продолжил я разговор. — Ты ведь на них работал?
Хотя я догадался зачем. Имя у жены лесника-обходчика было самое, что ни на есть говорящее. Но все равно спросил, пусть выскажет наболевшее.
— Еврейских корней у меня Роза была, — дед снова заглотил всю порцию бормотухи, но в этот раз зажевал картофелиной.
— Стало быть и сына выродком посчитали. Вот ты говоришь в партизаны податься. Так меня там сразу к стенке поставят. Все знают, что лесник Кузьма на германцев работает. Эх… Жизнь моя бедовая, дряннее горькой редьки. Как жить-то теперь? Скажи, служивый?..
Михалыч снова махнул рукавом по глазам и пробормотал уже чуть заплетающимся языком:
— Вот тебе только это и смог поведать за два месяца. Душу облегчить. И сивуха меня пробрала, наконец. А то не было мочи на сухую рыдать.
Будто сдох я вместе с сыном и жинкой.
— А хочешь отомстить? — я перестал жевать и испытывающе уставился на деда. — Убийцам твоей семьи.
— Да ежели бы мог. Да я… — дед сжал морщинистые кулаки и затряс длиннющей бородой. — Что один могу? Только сидеть и за шкуру свою страшиться…
— Есть у меня кое-какой план… — кивнул я. — Саней меня зовут.
Мы разговаривали долго и обстоятельно. Опустошили почти всю бутыль. Ночевать я остался у Михалыча, а утром отправился в Псков.
