Я сидела в кресле возле окна и довязывала чулок дожидаясь момента, когда хозяин вот-вот опустит газету. Она накроет его лицо, а потом послышится привычный уже, тарахтящий звук. Нет, он не храпел. Он надувал щеки и фырчал губами, как лошадь, только тихо.
Естественно, я промолчала, потому что, как говорил мой сын, в случае, если что-то его не касалось: «не барское это дело». Мне сейчас эта поговорка подходила просто идеально.
— Ну а ты-то чего думаешь, Надежда? Пора мне женихаться, али еще не созрел? – он, наконец, опустил газету, и я увидела блестящие, со смешинкой глаза.
— Не мне вам советовать, барин, - начала я, но увидела, как уголки его глаз опускаются, и продолжила: по мне, так вы еще не нагулялись, чтобы жениться.
— Вот! И я про то же! – блеск в его глаза вернулся, а потом и губы растянулись широко, будто этого он и хотел.
— Пошто оно вам, Осип Германыч? Вы у нас еще жених хоть куда. Надо выбирать так, чтоб алмаз попался! А так с бухты-барахты только кошки женятся, - я поддала «жару», проверяя, правильно ли я его поняла, и хозяину захотелось «попетрасянить».
— О! Так и знал я, Надежда, что в тебе поболе есть, чем снаружи видно! – теперь барин уже хохотал от души. А у меня в душе словно оттаяла какая-то веревочка, отвечающая за благодарность, и захотелось, чтобы этот человек успел побыть счастливым.
Потом мы обсуждали надвигающуюся отмену крепостного права, о которой, похоже, знали даже собаки, сидящие на цепи и от этого меньше брехавшие: видать, тоже надеялись на вольную.
— На днях гости прибудут, - барин будто вспомнил о плохой новости и будто посерел лицом.- Уберитесь в закрытом крыле с Глафирой. К субботе чтоб. И стол надо накрыть, встретить.
— Да ведь там комнаты Петра Осиповича! – я подняла взгляд от вязания.
— Он и прибудет, - как отрезал барин и снова поднял газету, обрывая ту самую веревочку доверия между нами.
Был четверг. Значит, гость прибудет послезавтра. Непонятно мне было только одно: отчего же барин так не рад? Да, не приехал на похороны матери, не поклонился родительнице, не поддержал отца.
Но ведь единственный сын!
Сложив вязание в корзинку, я тихо вышла из комнаты, чтобы с чёрного входа через двор направиться в кухню к Нюре. Надо было составить меню, нагреть воды, а потом с Глафирой мыть комнаты, которые казались мне музеем. Их ценность для Домны была велика. Но она так и не узнала, что ее значимость для единственного любимого ею человека оказалась нулевой.
