У меня другие переживания, - хозяин глубоко вздохнул и скривил губы."
"Я поражалась тому, что Осип Германович вел себя с Фирсом как ровня. В этом доме он родился, вырос, знал все премудрости и особенности края. Домна же, городская до мозга костей, до последнего не смирилась с жизнью на чуть ли не окраине государства, как она говаривала. И не простила этого супружества Остапу.
Сейчас в доме царил мир. И как бы это не было цинично, я радовалась, что ее не стало. Здоровая атмосфера позволяла барину говорить с нами громко, разъяснять непонятное, да и вести себя не как барин вовсе.
Мы не наглели. Не был барин слабым, не был злым. Оттого все его уважали и сами торопились сделать все по делу, да так, чтобы он заметил и непременно похвалил.
— В феврале объявят об отмене крепостного права, - выпалил он громко и замер, глядя на нас с Фирсом. Я в этот момент ставила на стол самовар, а Фирс готовился его раздувать.
— Чего? – переспросил Фирс.
— Перестанете вы быть крепостными, Фирс, - взгляд у барина был таким, будто он сообщал любимой собаке, что спасти ее не может.
— Да куда мы от вас денемси? У нас жись уложена иначе, чем у тех, кто на земле, - хмыкнув, сказал Фирс.
Я помнила, что по-новому стилю это произойдет в марте, а до смены стиля еще было время. Организатор этой самой смены стиля Володя Ульянов родится еще только через девять лет.
В воздухе еще не было революционной ноты, даже намека не было. И от этого мне было спокойно. Лет тридцать-сорок можно жить себе и не задумываться о будущем.
— Да и те, что на земле… - барин опустил глаза.
Я чувствовала, что он хочет поговорить, но понимает: обсуждать с нами любую тему будет равнозначно, как со стеной.
— Да ясно ведь, что не просто так ее раздадут. Землю-то, - вставила я и заметила, как барин поднял на меня глаза.
— Ясно? – переспросил барин.
— Конечно. Она ж барская земля-то, - я старалась, как могла, передать свои мысли чуть ли не детским языком. Но мне хотелось, чтобы Осип увидел во мне собеседницу.
— Так, Надежда, именно. А люди что на это скажут? – он вытаскивал из меня не информацию, он считал, что заставляет меня напрягать мозг, и, как терпеливый учитель, не говорит ответ, а помогает намеками.
— Кто-то недоволен останется, а кто-то, у кого забот полон рот, примется работать, чтобы выкупить. Да ведь цена земли-т… у-уххх, - я закатила глаза, как это делала Глаша.
— А ты молодец, девка! – зародившийся в барине интерес к моим мыслям обнадеживал. Пусть я первое время побуду ученой обезьянкой.
