Хорошо, Осип сразу свел брови и предупредил, что когда эти котята окажутся на столах, если сами не испортят мои рисунки, то шерсть их будет из лака торчать стоймя.
Кошку я трогать не стала, а одного рыжего, как ржа, котенка забрала в усадьбу. Осип не заругал, и даже впускал его в свою комнату вечером на часок, чтобы тот «прогрел» ему грудь. Уж больно полюбил котейка возлежать на барине."
"Назвали озорника Васькой. Да, и тогда коты были «васьками» и «мурками». Я предложила «рыжик», но все глянули на меня, как на дурную.
С нетерпением ожидая ярмарки и первого своего капитала, я потирала руки, словно муха, усевшаяся на чашку с вареньем. Видимо, свои «лапки» потирал и плохо спал от скорого капитала мой «друг и соратник» Бохай. Вечером, приехав домой, я узнала, что китаец приходил днем, искал «доблый балысня бальсые гласа».
Я строго-настрого запретила разглашать адрес мастерской и велела Глаше, коли придет, заставить ждать или вечером прийти.
И следующим вечером он встречал нас у ворот, нетерпеливо переступая кривыми, будто всю жизнь ездил верхом, ножками.
— Говолить плисоль, балысня, - не дождавшись, когда я выйду из коляски, заявил Бохай.
Осип знал историю про китайца, которого изловила Нюрка. В усадьбе ее знали все. Обросла она уже такими небылицами, что представляли нас с подругой чуть ли не героинями вестерна.
— Говори, Бохай. Соскучился по подносам? – я проводила Осипа в дом и осталась разговаривать с моим первым бизнес-партнером.
— Тосьна готова поднос? Двасать? – уточнил он.
— Готовы. И прямо в первый день ярмарки я тебе их принесу! – пообещала я.
— Я накопиль тлиста сесть сетыле…
— Триста шестьдесят четыре? Рубля? С трудом разобрала я его слова.
— Да, да, - он часто закивал, отчего стал похожим на игрушку, которые ставят в автомобилях. Я сдержала улыбку.
— Ну отлично. Тогда до встречи, - я хотела домой. Гланя должна была натопить баню. А потом, уложив Осипа, мы должны были посидеть с моими подругами в кухне за чаем со специальной Нюриной настойкой, которую та капала в чай исключительно «для светлой кожи».
— Не, не, не ходи. Я плисоль говолить, сто не отдавать поднос больсе никто! – серьезность Бохая зашкаливала.
— Нет, не отдам, а почему ты так беспокоишься? Боишься, что мне больше предложат? Тридцать рублей, помнится, ты предложил, дружочек!
— Нет, нет, балысня. Могут и давать, но потом больсе не станет. Длакон, китайский сад узе не покупайса.
