Смотрела на него, в его темные, внимательные глаза, в которых не было и тени того выражения, с которым он целовал меня после выпускного…
Знала, что он развлекается в клубе с разными бабами. Смотрела, как он заходит с ними в подъезд. У меня окна в квартире как раз в сторону двора. Я все прекрасно видела.
И нет. Баб не считала.
Потому что, к тому времени, когда он все же решился… Я, наверно, перегорела.
Или нет?
Мне иногда кажется, что это все было не со мной. Что это какая-то другая девчонка была, дикая, безбашенная, горящая.
И она еще немного горела с ним.
Он сумел зажечь опять.
Та стерва, Маринка, ничего такого не сказала.
Кроме одного.
Она мне глаза открыла на происходящее. И уронила прямо на землю.
«Ой, ты — сестра Сережи? Я тебя видела у него на заставке в телефоне! А я у него забыла кошелек, можно пройду, поищу?» — голос ее, милый-милый, и глаза, честно распахнутые…
Я впустила.
«Какая я забывчивая, все время теряю то одно, то другое, удивительно, как еще голову не потеряла, хотя потеряла, так влюбилась в Сергея, так влюбилась…»
И рыскает по сторонам, типа, ищет что-то.
А я хожу следом и смотрю на нее.
Марина, так эту девушку зовут. И я не раз ее с братом видела.
И она меня знает.
Как его сестру.
Мало кто в городе в курсе, что мы — не родные.
Его друзья — не все в курсе. Его партнеры — не в курсе.
И мне надо бы сказать этой щебечущей овце, что я не сестра ему, но как? Если он ей другое сказал?
И могу ли я так сказать? Могу? Нет?
«Знаешь, милая, я хотела поговорить с тобой насчет этой фотографии у него на заставке… Она очень неприятная.
Ты там в трусах и с голой попой. Человек, который не в курсе, подумает, что ты — прям девочка по вызову. И вообще, это странно, когда сестра такие фотографии откровенные шлет брату. Много чего подумать могут. Я — то, конечно, все понимаю, и Сереженьке верю, но у него же положение, он — видный человек, часто на всяких деловых мероприятиях бывает… Вы — брат и сестра. Как-то неправильно это, не находишь?»
Она молчит, я молчу, перевариваю.
И понимаю, что надо бы что-то сказать. Но не говорится. Никак. Потому что есть в ее словах правда. Есть.
«Ой, вот же он! Спасибо тебе, милая, что пустила! Ну увидимся еще, Сереженьке привет!»
Дверь за Мариной уже закрылась давно, а я все стою и перевариваю произошедшее.
И вся эйфория, весь кайф невозможный, что все еще блуждал в крови, резко сходит на нет.
Я сажусь на кухне, тяну уже приготовленный крепкий кофе. И зубы стучат о край чашки.
