Ахает, когда выхожу и опять стонет, когда врываюсь обратно.
Эта музыка в ее исполнении еще больше меня заводит, заставляет терять голову, и я уже не сдерживаю себя, беру ее так сильно, так быстро, как мне хочется. Она только стонет, выворачивает шею, тянется ко мне израненными губами, но я краем сознания помню, что ей может быть больно, и потому целую в висок, наваливаюсь сильнее и двигаюсь, то мощно и жестко, то неторопливо и плавно, меняя темп так, как хочется нам обоим.
Так, как нам будет лучше всего.
Мне хочется не просто ее брать, мне хочется заполнить ее собой, до краев, до самой маленькой клеточки, так, чтоб она знала, что — моя, что никак по-другому, и чтоб мне не пришлось больше никогда возвращаться к этому вопросу.
Я отпускаю ее ладони, перехватываю поперек груди одной рукой, вжимая в себя, обнимаю так сильно, что она даже двинуться не может. И вот такое подчинённое положение ее мне нравится. Это кажется единственно правильным.
— Сережа, Сережа… — тихо стонет она, царапая меня за предплечье, — я сейчас, сейчас…
Я убыстряюсь, чтоб дать ей то, чего она просит, а потом мягко провожу ее через долгий, сладкий оргазм, настолько заразительный, что кончаю сразу же, следом, сильно и оглушительно.
И потом с минуту настолько выбит из колеи, что наваливаюсь на свою малышку всем весом и соображаю, что что-то не то, когда она начинает пищать подо мной.
Тогда торопливо переворачиваюсь вместе с ней на спину, располагаю все еще подрагивающее от афтешоков кайфа тельце на груди и опять накрываю нас пледом.
Татка тихо дышит, успокаиваясь, легко касается губами моей груди, вся мокрая, сладкая, горячая.
И я в кайфе. И да, вот этот момент тоже бы продлить. Остановить. Потому что большего кайфа я, наверно, не испытывал никогда."
"Мы опять засыпаем и в следующий раз просыпаемся уже днем. Снова занимаемся сексом, неторопливым и долгим, едим, смотрим «Теорию», болтаем. Вообще ни о чем. Не касаясь острых тем. Это такое блаженное время безвременья, которое хочется длить и длить.
Я не думаю о бизнесе и отключенном нахер телефоне, который уже, наверно, сгорел к чертям от перенапряжения.
Татка не вспоминает о вчерашнем вечере, не требует связаться с Элькой и Юриком.
Это наше время, только для нас двоих.
И вспоминать я его буду потом, как нечто, настолько лучистое, настолько волшебное, что глазам будет больно. До слез.
Выяснение отношений.
Блистер с таблетками я замечаю случайно.
