— Я хочу, чтобы вы поняли, — спокойно произнес Андрей Андреевич, — Сохранить беременность, если таковая имеет место быть, в этом случае практически не удастся.
— Аналоги есть? — тихо спросил Игнат, — Препаратов?
— К сожалению, нет, — дернул головой врач.
— Я сказал, пусть выживет она, — хрипло и приглушенно произнес Федор из-за ладоней, которыми он прикрыл лицо.
Врач ушел, коротко кивнув, сообщив, что вот-вот начнется операция, а в коридоре на полу сидели уже трое мужчин, один рыжий, второй лысый, а третий с торчащими в разные стороны черными словно ночь волосами.
— Вика не простит, — вдруг произнес Федька, так и не убирая ладони от лица, — Не простит меня.
— Она поймет, — подбодрил Черт.
— А если не сказать? — предложил Игнат, — И потом, может она и не беременна, чего раньше времени паниковать? С врачами пообщаемся, будут молчать. И мы никому не скажем.
— Я не смогу ей врать, — тихо сказал Федор, и выдохнул, — Убью суку.
— После, — тихо пообещал Черт."
"А потом пришла заплаканная Ждана и бледный с сурово сжатым ртом и сдвинутыми к переносице бровями Яков Алексеевич.
Черт и Игнат поднялись на ноги, и только Федька остался сидеть на полу в больничном коридоре. Федька вдруг почувствовал себя коротышкой, никчемным мелким человеком, даже не человеком, а так, оболочкой. Парень смотрел на возвышающуюся над ним фигуру Ящера. Смотрел в его глаза, безумно похожие на такие же другие, на те, дороже которых в его, Федьки, жизни и нет. Смотрел на мужчину, вдруг постаревшего в одно мгновение, с четко виднеющимися морщинами вокруг глаз и у рта.
Смотрел и понимал, что трясутся колени так, что и встать не может. И не только колени. Руки дрожат и пришлось их сцепить в замок. И не унять этой дрожи.
— Яков Алексеевич, — сипло произнес Федька, — Ви-ви-виноват, н-н-не у-у-уберег.
— Батя, — мотнул головой Ящер, — Он ведь зовет, — кивок в сторону старшего зятя, — Чем ты хуже?
— Феденька, пойдем, негоже сидеть на полу, пусть и частной клиники, — ласково проговорила Ждана, протягивая руку и комкая в ладони носовой платочек.
Почему-то вид этого платочка заставил Федьку подняться на ноги. Понимание того, что в этом крохотном куске ткани слезы матери девушки, которая стала всем в его жизни, заставило двигаться. И Федька зашевелился. И даже весьма активно.
— Я… мне…. Есть один мужик, — вдруг заговорил Федька ни к кому особо не обращаясь, вышагивая по длинному коридору, — Я ему Б-б-бентли в том году подогнал. Он дочку лечил з-з-заграницей.
