— Так их и прогнали?
— Ага. После чего снова начали резать друг дружку. А на севере, между Степной площадью и полотном железной дороги, что делается — словами не описать!
— Это в Собачьем хуторе? — уточнил Липко и пояснил Лыкову: — Есть такое место, самовольно застроенное.
— И в Собачьем хуторе, и за хлебными ссыпками, и вокруг станции Нахичевань-Донская полицейского надзора считай что нет. Слева бойни, справа свалки, а между ними вавилон. Землянки, саманные дома с тайниками для слама[7], постоялые дворы без патента, «малины» для налетчиков…
— А почему вы это допустили? — нахмурился питерец.
— Потому — сил не хватает. А как понаедут в навигацию шестьдесят тысяч пришлых, хоть со службы увольняйся. Шестьдесят тысяч! А у меня в отделении девять человек вместе со мной.
— Что за пришлые?
— Это особенность здешних мест, — опять влез с пояснениями полицмейстер. — Дон мелеет, особенно в дельте. Да и Таганрогский залив не дозволяет плавать там настоящим морским судам. А обороты через наш порт идут огромные, особенно когда продают за границу хлебные продукты.
А еще есть уголь, железо, шерсть. И приходится перегружать товары, иногда по два раза. Сначала с верховьев Дона их везут баржами и коломенками. Здесь переваливают на мелкосидящие трамбаки, полубарки и досчаники и пробиваются сквозь гирло Дона в Азовское море. Тащатся за сто верст до Мариуполя, где уже помещают товар на морские пароходы. Для всех подобных работ требуется много временного народа, на сезон. А среди них, как водится, есть и отчаянные.
— Понятно, — вздохнул коллежский советник. — По Нахичевани у вас все, Яков Николаевич?
— Нет, Алексей Николаевич, есть новые интересные сведения, — спокойно ответил Блажков.
— Валяйте.
— В городе появилась банда. Называет себя Чертов отряд. Состоит из беглых стодесятников.
Лыков ругнулся. Только этого не хватало! Стодесятники были новым явлением в русском преступном мире. Так называли военных, осужденных за преступления по службе согласно пункту 11 °Cвода военных постановлений. В основном это были бунтовщики, замешанные в восстаниях последних двух лет.
Счет им шел на тысячи, бывшие солдаты наводнили тюрьмы Сибири и Забайкалья, где схлестнулись с «иванами». Крупные преступники десятилетиями терроризировали каторжную шпанку, рядовых арестантов: отбирали еду и деньги, заставляли отрабатывать вместо себя тяжелые уроки[8]. Кто противился, того убивали. И вдруг в бараках появились новые люди, сплоченные, не желающие подчиняться «иванам», и их стало много.
