Лишь от прикосновения будто просыпалась, вздрагивала и удивлённо переспрашивала: «А? Ты что-то сказал?»
Что уж говорить про спальню. Несмотря на отвратительный диван в кабинете, я был не готов возвращаться в нашу, то есть теперь уже только мою, невероятно удобную постель. Слишком много воспоминаний, сладких и мучительных, сопровождали нахождение в этой комнате.
Пожалуй, лишь мой кабинет был более-менее ограждён от напоминаний о Лиде, хотя и не полностью.
А ведь я думал, что всё будет иначе после её отъезда, думал, что хоть немного, но мне станет легче.
В итоге в сам день «икс» я не находил себе места и, судя по подозрительным взглядам Арины и Лиды, даже не мог скрыть это от них. Вообще-то скрывать свои чувства и мысли для меня дело плёвое. Не зря я считаюсь неплохим игроком в покер, во всяком случае, среди тех непрофессионалов, с которыми я когда-либо играл. Но в день отъезда Лиды я не мог скрыть ничего.
Вся моя уверенность в правильности принятого решения развестись и разъехаться пошатнулась и рухнула к чертям, как карточный домик от лёгкого сквозняка.
Нет, головой-то я не сомневался и по-прежнему был уверен, что поступаю единственно возможным и безусловно правильным образом. Но что-то иррациональное не давало мне покоя. Это напоминало панические атаки, иногда случавшиеся со мной в юности. Чёрт побери, мне даже показалось, что в сердце стало покалывать!
Тревожность продолжалась весь день до того момента, когда мы с Ариной проводили Лиду.
Затем настало странное оцепенение, совсем не свойственное мне. Я не мог погрузиться в дела, бродил из угла в угол, что-то начинал; не заканчивая, зависал, потом вовсе забывал, что делал, и переключался на другие задачи. Арина до позднего вечера была самозанятой и явно старалась не дёргать меня лишний раз.
Так и прошёл остаток субботы — бессмысленно и беспощадно.
В воскресенье немного полегчало, во всяком случае, что-то полезное и важное я смог выполнить, особенно когда Арина была дома. Своим присутствием она помогала не забывать, кто я, где я и какие у меня обязанности. Но когда я отвёз её к Лиде и вернулся домой, то снова увяз в несвойственной мне пучине безделья. Просто не мог ничего делать, слонялся по дому, который в отсутствие дочки ещё больше околдовывал меня своей пустотой.