Вон Дубок у нас осколочно-фугасный, остальные бронебойные.
Лешачок как-то по-детски виновато улыбнулся и развел руками-веточками. Мол, виноват, не выпало мне бронебойным, а жаль!
– А почему я? – спросил Кукарача. – Вон Дубок, он самый молодой, а я уж с вами…
– Разговорчики! – оборвал его Шатун, но пояснил: – Дубок не справится, он с железом не шибко дружит.
Кукарача на миг зажмурился и нырнул в орудие. Стало горячо и душно, гидроамортизатор откатника истекал вонючим масляным потом, в стволе свербело от пороховой гари.
– Оптика разбита, наводи по стволу, – услышал он. – Затвор!
– Ты знай себе наводи, а мы уж как-нибудь попадем! – прорезался Жулан. – Давай шевели затвором. Ну!
Кукарача сдвинул затворный клин, почувствовал, как в казеннике лязгнуло и потяжелело, потом мягко клацнуло, и затвор закрылся. Гремлин с натугой довернул колпак и скорректировал вертикаль, поймав в зубчатый кружок дульного среза маленькую коробочку далекой цели.
– Огонь! – скомандовал он сам себе и ударил бойком по капсюлю.
В глаза плеснуло пламя, а нутро обожгло так, что Кукарача чуть было не заорал в голос, но сдержался.
Болезненно охнул откатник, потом затвор снова лязгнул, выхаркнув на пол горячую латунную гильзу, зло воняющую пороховой гарью.
«Прощай, Жулан, – подумал Кукарача, – глядя через дрожащее красноватое марево, как вражеский танк дернулся, бессильно уронил пушку и задымился».
– Заряжай! – раздалось из боеукладки.
И снова в камору лег снаряд.
«Кто бы это мог быть? – подумал гремлин. – Хотя какая теперь разница!»
– Наводи, сопля атлантическая, уснул, что ли? Крутись давай, шестеренка пятеренчатая!
«Злыдень, – понял Кукарача, – конечно же, Злыдень».
Он поймал дергающимся стволом новую цель и выстрелил.
«Бу-у-у!» – длинно разнеслось над полем, и угловатый вражеский танк взорвался, высоко подбросив башню. Видно, Злыдень изловчился влепиться в боеукладку. И не стало Злыдня.
Потом не стало и Шатуна. Танк, в который он угодил, не загорелся и даже не задымил, а просто замер, и почему-то сразу стало ясно, что танк убит.
И все, кто в нем был, тоже. Аккуратистом был Шатун по жизни, таким и остался.
– У меня бронепробиваемость плохая, – ерзая в каморе, стеснительно пожаловался Дубок. – И вообще переживаю я, вдруг промахнусь? Так что я лучше по ходовой ударю, можно?
Кукарача сглотнул, в горле встал комок. «Не могу я так, – думал он, – это неправильно, почему я остался? Хотя это ненадолго…»
– Прощай, Дубок, – сожженным голосом прохрипел он, – прощай!
И выстрелил.
