Наряженный непривычно, в костюм, да еще с галстуком, писатель был почти неузнаваем. И только вихры, взвивающиеся по обе стороны широкой лысины, выдавали в нем прежнего Чертова.
Он сел в кресло Балащука, прокрутился на нем, как на карусели, и засмеялся:
– Ну что, господа? Под белы рученьки выводить? Или своими ножками?.. Кстати, Абатуров, можете остаться. Вы еще сгодитесь... Вы мне станете перья чинить! Перочинным ножичком!
22
Глеб отыскал место в квершлаге, где когда-то вырубал кристаллы пирита, погасил фонарь и, присев на корточки, выждал, пока в зрительной памяти сотрется световое пятно.
Потом встал и, держась за стенку правой рукой, пошел назад, в сторону штольни. Этим маршрутом он ходил каждую ночь, давно уже вымерял его шагами и, двигаясь в полной темноте, никогда не спотыкался. В тупике он развернулся, нащупал левую стену и на обратном пути через сто двенадцать шагов точно повернул в узкую щель, где было так легко проходить подростку. Сейчас же он протискивался боком, да и то в некоторых местах чувствовал, как стенки сдавливают грудную клетку и каска все время стукается о низкую кровлю.
Чудские копи начинались сразу же после этого шкуродера – какое-то неведомое, чуткое и дрожащее пространство высоких выработок с колоннами-целиками, где под ногами только глухо шуршал золотой песок. Глеб ни разу не видел его пределов, поскольку не включал фонаря, и не потому, что, как в отрочестве, экономил заряд батареи. Он лишь чувствовал, что оно, это пространство, бесконечно, хотя ясно представлял себе, что такого не может быть, и все равно не зажигал света, чтобы не спугнуть это его трепещущее состояние.
Казалось, одно неосторожное движение, громкий стук или яркая вспышка лампочки, и оно схлопнется навсегда, сложится, как складываются крылья бабочки, и станет непроницаемым.
Он наугад отыскал каменный столб и сел у его подножия. Было очень тепло, а от часовой непрерывной ходьбы так и вовсе жарко, поэтому Глеб снял каску и осторожно смахнул пот со стриженой головы."
"Если Айдора приходила на эти свидания, то появлялась всегда в одно и то же время – на утренней заре, хотя он никогда не смотрел на часы.
Зрение настолько привыкало к абсолютному мраку, что он замечал призрачные отблески светоча где-то в глубине копей, и потом уже безотрывно смотрел, как она приближается, и, по сути, зазывал, приманивал ее взглядом. Стоило моргнуть, как она исчезала, и надо было снова, замерев и затаив дыхание, глядеть во тьму, чтобы увидеть свет.
