Путь этой парочке преградили, и тут горный инженер бросился наутек, и перескочил он забор или нет, шахтеры не видели, поскольку сосредоточили внимание на женщине. А она же застыла на месте, вскинув руки, – такая несчастная! И потом как заорет, аж уши от ее крика заложило. Словно резали ее. На бывалых горняков оторопь напала, потом все забегали, суета началась.
Пенсионеры с удовольствием показали на месте, как все было, где кто шел, стоял и в каком месте мелькнула тень над забором и колыхнулась сетка.
– Как же так? – спросил он шахтеров.
– Никто их не видел, а вы видели?
– Ну, видели! – клятвенно и почти в голос заверяли те. – Мы же привыкли в шахте, и в темноте видим! А здесь фонари вон!..
И вновь принимались рассказывать и описывать странную пару.
Лешуков дождался, когда опергруппа отпустит санитаров, и сам их опросил. Оба, напротив, божились, что и в самом деле ничего не видели, хотя по инструкции все время находились за дверью кабинета, готовые в любой миг прийти на помощь профессору, и ничего не слышали.
Балащук вел себя совершенно не агрессивно, хотя лекарств ему не кололи, и разговаривал с Эвелиной Даниловной вполне мирно и даже как-то очень добродушно, судя по тону их беседы. Постовой милиционер впоследствии говорил то же самое, однако же добавил, что на минуту они все-таки отлучались от двери охраняемого кабинета – в одной из палат возник шум какой-то возни и суматошные крики. Оказалось, это дрались больные, и санитары очень быстро их разняли, после чего вернулись на место.
Постовой же только глянул, что происходит, и в тот же час снова встал на пост. Все трое были уверены, что профессор с пациентом еще находятся в кабинете, и подняли тревогу лишь после того, как шокированную Эвелину Даниловну привели в приемный покой.
Наконец оперативники оставили якобы несчастного, измученного и безмолвного профессора, Лешуков тут же занял их место и сразу же увидел, что петербургская старая дева не такая уж старая и несчастная. Она лежала на кушетке, укрытая простынью, отрешенно смотрела в потолок, и, казалось, в уголках губ, как у Моны Лизы, таится едва приметная улыбка.
Чекист видел ее всего второй раз и не исключал, что таким может быть обыкновенное выражение лица, тем паче, доктору вкололи успокоительное и сделали компресс.
И все равно гримаса показалась неестественной.
– Что с вами произошло? – ласково спросил он и, взявши вялую руку, бережно огладил. – Говорите, ничего не бойтесь.
