– Какое же веселье без молодецких схваток?
Она попыталась сняться с иглы, но только потрепетала крылышками пушистых ресниц.
– Сколько вы спиртного выпили? – Лед в ее голосе растаял.
– А я лишь зелье пил.
– Зелье? – Эвелина Даниловна и моргать перестала. – Какое? Волшебное?
– Почему? Хмельное, веселящее зелье...
– И как же оно действует?
– Вам зачем это знать?
– Женское любопытство. Я не только доктор, я еще и женщина.
– Ощущение невероятной легкости, парения, – вспомнил он. – Кажется все прекрасно, радостно.
Это зелье, пробуждающее память. И в самом деле, вы же заметили: когда вспоминаешь прошлое, становится так хорошо. Мир начинает светиться.
– Галлюциноген?
– Не знаю, что это такое...
– Наркотик. Вы когда-нибудь пробовали анашу, кокаин? Ну или травку хотя бы.
– Никогда.
– Кто же вас напоил этим зельем?
Он чуть не назвал Айдору, но помимо воли своей сказал совсем иное, странное, причем скороговоркой:
– Высшие знания открываются через порок. Да просветлятся ваши очи...
– Что? – машинально спросила Эвелина Даниловна.
– Говорю, никогда не пробовал наркотиков.
Балащук увидел, как она почувствовала беспокойство и какое-то неудобство: слегка передвинулась на стуле, распрямила фигуру, прическу поправила, и все не отрывая взгляда.
– И знаете, из чего готовят зелье?
– Из маральего корня и белого лишайника, – не задумываясь, сказал он. – А собирают его безлунной ночью, когда он светится звездами на камнях. И сразу же варят, ибо на солнце из него улетучивается сок, веселящий память.
По-вашему, эфир. Если сорвать днем, то будут одни грустные и печальные воспоминания.
Ей все равно что-то мешало под халатом, и настолько, что она слушала его плохо, ибо она не задумываясь, между прочим, пошевелила плечами и расстегнула две верхних пуговицы, отчего стало видно розовый, с серыми полосками пота, лифчик.
– Да-да... Говорите...
– Пить нужно маленькими глоточками, – теперь уже откровенно чужими словами заговорил он, все глубже всаживаясь взглядом в ее остановившиеся глаза.
– И немного задерживать во рту, чтобы ощутить вкус. Сначала разливается томительная истома. Потом к солнечному сплетению подступает щекотливый, искристый жар, и тело становится почти невесомым. Всякое движение доставляет радость, а очи просветляются. И начинаешь видеть то, что было незримо. Потому что так просыпается глубинная, родовая память. Воздух семи цветов, запахи, обращенные в радужный иней и вкус зелья, как кедровая живица...
