Обликом они смуглые, кожа ровно золоченый шелк, светится, а долгие космы серебрятся, переливаются, и только глаза белые, со зрачками поперек, словно у кошек. Бывалые лазутчики не поддались ни чарам, ни искушениям чудинок, не переступили черты ни на земле, ни на воде, и тогда сии туземки на них сон напустили. А пробудились ушкуйники будто после хмельного пира многодневного, которые случаются в ватаге по возвращении домой, то есть почти мертвыми, себя не помнящими и земли под ногами не чующими.
Послушал их воевода и уж стал думать, не повернуть ли назад, но тут возвращаются лазутчики с иноком, в полном здравии и спокойствии.
– Нет впереди никаких преград, – говорит инок. – Я с крестом животворящим прошел все три поворота и за четвертый заглянул. Пуста сия землица, и только чудские курганы кое-где по берегам стоят.
– Как же ты супротив бури ходил? – спросил его Опрята.
– И бури я не зрел! По тихой воде гребли.
– Ну, добро, с рассветом и тронемся.
Сказал так воевода, а сам не испытал покоя и в полночь вышел из юрты, озрел сонный стан и берегом вверх по течению пошел.
Звезды низкие, крупные, серп луны в синей реке отражается и тепло уже, под ногами сочные цветы похрустывают, почки на деревьях лопаются, птицы насвистывают – после зимней дороги и холодов место райским кажется. Поднялся он на лысую гору, что одним своим боком выходила утесом отвесным к реке, и присел на камень. Внизу сторожевые костры горят, в небе звезды, тишина и безмолвие, даже птицы умолкли...
Сначала он не узрел, а ощутил призрачный свет за спиной и, полагая, что это луна поднялась над окоемом, не обернулся.
А излучение все разгоралось, и на склоне утеса посветлело, как днем, хотя река оставалась небесно-синей и все еще отражала звезды. Однако он все равно не шелохнулся, покуда на плечо не легла ладонь – тонкая, длиннопалая, с ногтями, отливающими красным золотом...
– Пойдем со мной, витязь. – Голос был нежным, зовущим, ласкающим. – Я покажу тебе то, чего ты ищешь.
Опрята оглянулся и ослеп...
11
Когда приехал Алан, Софья Ивановна испытала ощущение полного счастья.
Она всегда радовалась, когда Глеб привозил с собой барда, всячески его ублажала, угощала, отчего сын шутливо ее ревновал; тут же они почти сразу сошлись с Родей. А получилось это неожиданно: бард спел несколько песен, и внук, внимавший в общем-то незамысловатой музыке, с неожиданным страстным интересом вдруг попросил гитару, долго расставлял пальцы на грифе, пристраивался и потом вдруг в точности повторил всю мелодию.
