Встаю, отбираю стакан и выплескиваю воду матери в лицо. Тут же поднимаю руку и залепляю ей пощечину. Не больно, скорее унизительно.
Я достаточно долго терпела. Мать. Мать. Мать. Была ли она хоть раз мне матерью? Настоящей мамой, которая обнимает своими горячими руками, защищает от всего мира. Обещает счастье, дарует ласку и тепло. Поет нежные песни, рассказывает наивные сказки.
Нет.
— Охладись, — говорю ей.
Голос хрипит. Я бы заплакала, но она растопчет меня, увидев слезы. Ожидаемо мать молчит, просто как рыба открывает и закрывает рот, хватая воздух.
Подхожу к бабушке и помогаю ей подняться, отвожу в спальню.
— Прости, — вздыхаю.
— Не извиняйся. Я все понимаю. Ты и так долго терпела, — гладит она меня по волосам. — Это ты прости меня.
— За что? — удивляюсь.
— За то, что защитить не получается. Видит бог, я не хотела такого для тебя. Ну что мне сделать, скажи? — плачет.
А я наоборот улыбаясь и вытираю ее слезы:
— Как что? Выздоравливать. Это будет самый лучший подарок.
Ночь сплю отвратительно.
Поднимаюсь еще до рассвета. Умываюсь и возвращаюсь к себе в комнату, переодеваюсь в легкие брючки и топ. Зависаю с телефоном в руке. Пишу Славе сообщение. Какие-то нежные глупости о том, что скучаю и очень жду его.
Сижу в тишине, наблюдая в окно рассвет.
Неожиданно слышу шум в коридоре и тихонько выглядываю из комнаты. Вижу силуэт матери. Она проходит в комнату к бабушке и прикрывает за собой дверь. Та закрывается неплотно, оставляя щель.
Прохожу по коридору и беру с небольшого столика три баночки, которые мама принесла от Кузьминичны.
В них была какая-то настойка, но бабушка ее выпила, теперь баночки надо вернуть.
Вообще бабушка сказала это сделать маме, но та проигнорировала. Она почему-то ужасно боится местную ворожею. Перехватываю стекляшки поудобнее и уже собираюсь отнести их на кухню, когда слышу разговор.
— Как долго это будет продолжаться? — тихо спрашивает бабушка.
— Что именно?
— Твоя ненависть к собственной дочери, — бабушкин голос ломается, ей нелегко произносить это вслух.
— Раньше ты была более сдержанной и не позволяла себе опускать до подобных низостей.
— Закончилась моя терпелка, мам, — мать горько вздыхает.
— Она же дочь твоя. Единственная. Пусть нежданная, но… твоя! И посмотри, какая чудесная девочка из нее вышла. Умница, красавица, добрая, искренняя. Как можно не любить ее?
— Ты мне лучше скажи, как можно ее полюбить? — Меня будто режут. — Ведь я тебе тогда говорила, просила! — мамин голос срывается.
