Он обнял ее огромные, как каменные глыбы, опущенные плечи:
— Не грусти, моя радость! Отвечай: как называется местечко, где осадков за день выпадает больше, чем в Питере?
— Чирапунджа… — упавшим голосом проговорила она, опустила лицо в ладони и неожиданно тихо расплакалась.
В прихожей он еще давал ей какие-то указания по картинам. Все получалось удачно: княгиня София Боборыкина как раз намечала в ближайшие недели два благотворительных бала.
Наконец, они расцеловались, он вышел.
Но обернулся.
Марго стояла на пороге и смотрела ему в спину.
— Марго! — окликнул он ее. — Выясним, черт побери! Мне это снилось, или я когда-то все же тебя ласкал?
— Болван, — проговорила она, помолчав… — Это лучшее воспоминание всей моей жизни.
— Ты никогда словом не обмолвилась.
— А зачем? — спокойно возразила она. — Ты был не для меня предназначен, дон Саккариас…
— А для кого? — тихо спросил он.
— Ну… это уж тебе видней… Слушай, — она вдруг грустно и доверчиво оживилась, — а ты все такой же потрясающий ёбарь?
Если б это словечко употребила Ирина или кто-то другой из его избранниц, его бы, вероятно, покоробило.
Но Марго — это другое дело.
Бедный мой, толстый бравый солдат…
— Что ты! — Он нежно ей улыбнулся. — Я давно уже старый импотент.
… Он съехал на дорогу, ту, что часа через полтора должна была пересечься с нужной ему автострадой, и вдруг подумал: интересно, почему — Кордова? Неужели она пришла ему в голову из-за нелепого предутреннего сна? Или старинный художник, с фамилией, произросшей из этого города, не дает ему покоя? Или его святой пират Бенедикт, чек за которого надежно сколот английской булавкой в нагрудном кармане рубашки («Зюня! Научись ценить деньги.
Десять рублей — большая сумма, их лучше заколоть, чтоб не дай бог!») — святой пират, столь похожий на него самого, не может простить этой беззаконной сделки?
Он тряхнул головой, прогоняя навязчивую дремоту: еще ехать и ехать, а кофе совсем не взбодрил; глянул на спидометр, включил радио и увеличил скорость.
«Юг — это свет, что льется на соль, на герань и на розы… — пела Исабель Пантоха, и ликующе-печальный голос ее рвался в окно, опережая машину… — Красный цвет драмы, веселье фиесты, света мазки на воздуха синем холсте… Юг — это свет в голосах твоих лучистых поэтов.
