— Твой дед свободно говорил и писал на испанском.
— На здоровье, — отозвался неучтивый внук своего деда.
— Estupido! — крикнула она так, что изо рта на стол вылетел кусок булки, который она успела откусить. Подобрав кусок со скатерти и отправив обратно в рот, пояснила уже спокойней: — Что означает: болван! Eres un estupido cateto! Ты — провинциальный болван!
— А как по-испански: «ощипанная кура»? — с любопытством осведомился племянник.
Тетка задумалась…"
"— На испанском нет разницы между «курой» и «курицей». Хм… — она с интересом взглянула на юношу.
— А в самом деле: в литературном испанском «курицы» почему-то вообще почти не упоминаются, больше петухи и цыплята. Понятие «ощипать» передается словом «обобрать». Если же ты имел в виду презрительный оттенок по отношению к женщине, то… лучше, пожалуй, сказать: пахаррака.
— Пахаррака? — весело переспросил он. — Отличный язык. Начинаем учить испанский. Будешь у меня Пахарракой.
Она отложила вилку и сказала:
— Ты вылетишь отсюда в два счета, сегодня же! — и вслед за этим заявлением сразу: — И будешь называть меня Фанни Захаровна! На «вы»! Понял?!
— А как тебя называл этот… ну, мой дед? — невозмутимо осведомился наглец.
Тетка затуманилась и пробормотала:
— Папа?.. — вдруг растерянно подумав, что за много лет второй раз вслух произносит это слово. И все из-за этого мальчишки. — Папа называл меня… Жука.
Племянник поднялся из-за стола, обошел его, встал у тетки за спиною, так что оба они отразились в высоком зеркале напротив, обнял ее плечи и сказал:
— Смотри, Жука: Семейный снимок.
И так поразительно был на папу похож, что Фанни Захаровна неожиданно для самой себя бурно разрыдалась.
* * *В быту его тетка была на редкость непритязательна. Спала, например, на старом отцовском диване, в деревянную спинку которого был вделан допотопный купеческий ящичек с двумя полками и стеклянной дверцей. Захар, который все вокруг подмечал и которому вечно до всего было дело, поинтересовался: для чего шкафчик: для выпивки? для румок? для слоников? почему ничего не стоит?
Жука немедленно огрызнулась, чтоб не лез не в свое дело.
Он улыбнулся.
Почему-то буквально в первые же дни дело обернулось так, что эта комната без этого стервеца уже казалась необитаемой — он на редкость уютно и ловко в ней расположился, и осмотрев и ощупав все стоящие и лежащие предметы, уверенно брал, что ему хотелось, ласково тетке улыбаясь, если та его одергивала.
— А что там, на антресолях? — в первый же день поинтересовался племянник.
