Раздражение, смятение, возбуждение, азарт охотника, взявшего, наконец, давно разыскиваемый след... Он не помнил, чтобы когда-нибудь еще испытывал столько противоречивых эмоций разом. И все это перекрывало желание. Навязчивое, острое, почти неодолимое желание к женщине, спокойно идущей сейчас рядом и с любопытством поглядывающей по сторонам.
Просто пыльца, лишь немного усиливающая собственные, естественные чувства?
Как бы не так!
Да он, целуясь с Кармелой под действием яда, не испытал и половины того, что ощутил сегодня.
С Раянной. И прощальное прикосновение Тамсин не помогло. А ведь жрица уверяла, что полностью сняла воздействие.
Сняла…
Что же тогда с ним творится? Он до сих пор только о кровати в их номере и думает. И о Яне. Рядом с собой. Под собой. Почти физически ощущает их близость, и пальцы покалывает, словно они уже скользят по ее коже. По обнаженному телу…
Вэйден с силой сжал кулаки, обрывая это ощущение, заставляя себя думать о чем-нибудь другом, не таком обжигающе-чувственном.
Гхирх побери! Что за наваждение?
А, может, пыльца здесь ни при чем, и пора честно признаться, хотя бы самому себе, что Раянна уже давно стала для него тем самым наваждением?
Живая, умная, настойчивая и любознательная, как ребенок, дерзкая и беззащитная. Совершенно невозможная.
Странная внучка отшельника.
Временами хотелось встряхнуть ее как следует. Особенно, если она ввязывалась во что-то опасное, возражала или смотрела на него — молча, не кокетничая, не отводя стыдливо взгляд, как другие девушки, а в глазах ее читался почти неприкрытый вызов.
А иногда, наоборот, возникало желание защитить ее, заслонить ото всех неприятностей — прошедших и грядущих. Так тогда, в карете… Она спала на его плече, а он поймал себя на мысли, что старается даже дышать реже, чтобы ее не потревожить."
"Он помнил, какую ярость испытал, когда Раянна посмела намекнуть на его мужскую несостоятельность.
Первым порывом было схватить ее в охапку, отнести в номер и доказать, как она неправа. Долго доказывать, со вкусом. Всю ночь напролет. Представил тогда ее в своих объятиях и его тут же обдало жаром. А потом неожиданно стало смешно.
Алистера никогда не задевали подобные намеки — разве что раздражали неуместностью. Он знал себе цену и был убежден в своей мужской привлекательности. А тут повелся, как мальчишка. Позволил эмоциям взять верх.
