Хоть раз в жизни, но оступались все: кто в большей степени, кто в меньшей. Если ты лишь своровал, воздействие будет меньшим… Но если ты убивал, если намеренно подводил к гибели, то получишь все в двойном размере, как только на твоей шее окажется радрак, который обязательно активируется.
Исключение составят разве младенцы…
Виктран не был святым, по долгу службы приходилось и карать, и миловать.
Последнее приходило не так уж часто. Ради своего королевства идти приходилось на многое, но ему еще везло…
Везло в том, что воспитание он получил благородное, что отец всегда учил его брать ответственность за все свои поступки, продумывать наперед последствия, принятых им решений, и избегать не нужных жертв.
И никогда не поступаться совестью ради гордыни или триумфа над поверженным врагом.
Теперь Виктран точно знал, что это сыграло особую роль в его нынешнем положении. Именно это не дало сойти с ума… не дало утратить себя и позволить радраку убить его.
Однако было кое-что еще… Слишком существенное, то, отчего не отмахнуться, то, что являлось решающим — гибель тех, кто дотронется к нему или попытается помочь.
Все эти смерти, что следуют из-за действия артефакта, в итоге оказываются на совести осужденного, тем самым усиливая действие радрака.
И если те, кто гнался за ним, сами были далеко не безвинны, а потому и откат по Виктрану хоть и был болезненным, но не смог раздробить его сознания, то смерть ребенка, которого Виктран не сумел уберечь, ударила по нему самым сокрушительным способом.
Он больше не мог вернуть себе власть над телом.
Хуже того, его сознание, его «я» с каждым мгновением погружалось в непроглядную мглу, которая, увы, не дарила ни спокойствия, ни тишины… Тьма жалила, звенела, заставляя тело Виктрана дрожать от боли.
Мужчина больше не отличал реальность и явь, и плохо соображал, ни куда мчится, ни что будет дальше…
Последней связной то ли мыслью, то ли приказом, набатом, звучавшим в воспаленном мозгу — унести как можно дальше то, что хранится в узелке. Но вот, что именно там, Виктран уже ответа дать не смог.
Мужчина потерял себя. Черное марево, поглотившее его, имело над ним полную власть, в то время как тело существовало словно бы отдельно. Боль стала основной спутницей, а разум, казалось, навсегда покинул его."
"Он не помнил себя, не помнил ничего, лишь отдаленно, какая-то часть его сущности, все еще пыталась докричаться до утомленного сознания. Зачем-то запомнить местность, где Виктран долго пролежал конем, не имея сил подняться.
