— Я широко улыбнулась вояке, он сопровождал меня от самого крыльца, не захотев отпустить одну. И я ему это позволила. — Обещаю, со мной все будет хорошо. Ступай, Аррияш, там Интена с Илюшкой на снег полюбоваться вышли, проследи, чтоб сильно не хулиганили.
— Кто именно? — усмехнулся он. — Госпожа Интена или ваши воспитанники, сопровождающие Его светлость?
— А если и все? Иди, не заставляй меня гневаться.
— А не страшен нам гнев ваш, Ваша светлость, лишь бы живы были, да здоровы. А остальное — так снесем, все снесем…
Ни злиться, ни ругаться не получалось.
Своими они уже стали, родными. И переживания их я отлично понимала. Сама волновалась за своих людей. Но больше просить или приказывать не пришлось. Аррияш покачал головой, склонился.
— Через час если не вернетесь, не обессудьте, приду проверить…
— Договорились.
Я дождалась пока вояка скроется с глаз. Пока смотрела на его спину, на его почти ровный шаг (травма не была полностью излечена, однако Тирхан старался в свободное время уделять внимание этому вопросу), в который раз думала о том, как сильно он похож с дядькой Андрияшем.
Ровно также возится не только с солдатами, но и деревенской детворой. Знаю-знаю, что он смену себе растит, людей присматривает и вместе с тем… Прививает правильные мысли.
Ностальгия на краткий миг затопила сознание. Худо было, а все равно вспоминаю его с теплотой и щемящей грустью…Мое вечно голодное, холодное, босоногое детство… Бывало и землю ели, лишь бы что-то закинуть в желудок.
Но вместе с тем… не озлобились! Не пошли по кривой дорожке, потому что на пути в нужный момент встретился дядька Андрияш, который нас учил не только выживать, но и добру… Находить даже в самые беспросветные дни что-то хорошее.
Радоваться малому, да хоть бы солнечному свету, что пробивался сквозь пелену дождя, пошедшему так невовремя!
Я помню свою первую радугу, треск небольшого костра в шалаше, который мы же и строили.… Чумазых девчат и пацанят, сидящих кругом, и дерущихся за то, кто первым прижмётся бочком к дядьке Андрияшу.
Я получила столько тумаков и тычков, что сейчас и вспоминать неловко.
А тогда было горько и обидно, что меня к самому выходу выперли, и тепло костра не особо-то ощущалось. Да и дядька далековато… Сколько мне было? Седьмой год что ли шел? Или все же шестой?
Уж и не вспомню точно, что нам рассказывал дядька, строго следя, чтобы старшие хлеб у мелюзги не отбирали и всем досталось по маленькому кусочку жареной на костре сдобы.
