— Надежда Ивановна, если нужно, я могу подождать в коридоре…
Третьякова взглянула на меня с явным одобрением и пожала плечами:
— Зачем же в коридоре? Можешь посмотреть. Тебе, я думаю, будет полезно…
А потом Серебровская танцевала вариацию Ширин из первого акта. Легкая и грациозная, как козочка, она едва касалась пола, и казалось, солнечные искры вот-вот брызнут из-под ее розовых пуантов. Руки ее, выразительные и изящные, то изламывались прихотливым восточным жестом, то просто и нежно молили о любви.
— Прыжок еще отточеннее, еще бисернее! — с ударением на слове «еще» заметила Третьякова, когда Анастасия закончила.
— В общем, неплохо. Но ты же сама видишь слабые места. Работай!"
"Немного отдышавшаяся Серебровская распустила свои длинные волосы и снова закрутила их в тугой узел:
— А можно мне девочку посмотреть? Про нее так много говорили, что даже интересно…
Я покрылась противным холодным потом. Танцевать перед Третьяковой было страшно. Танцевать после Серебровской — самоубийству подобно. А она еще и смотреть собиралась! Куцым хвостиком промелькнула трусливая мыслишка: «Мало того, что я сейчас опозорюсь, так она еще наверняка и Иволгину расскажет.
Посмеются вместе над дутым авторитетом». Впрочем, Алексей уже вряд ли помнил о моем существовании. После той краткой, но обидной отповеди я больше не докучала ему букетами…
— Итак, что будешь показывать? Какую-то из Фей, если я не ошибаюсь? — Надежда Ивановна расправила юбку на коленях и прислонилась спиной к черному блестящему боку рояля. Концертмейстерша улыбнулась мне ободряюще.
— Д-да… Фею, — от волнения я начала заикаться, как когда-то в юности Сашина возлюбленная Наташа Ливнева. — Ф-фею Безобразности…
Светлые брови Третьяковой медленно поползли вверх, к аккуратно подстриженной прямой челке. А Серебровская, замершая на секунду, звонко расхохоталась.
— Просто они развлекаются так же, как мы когда-то. — Она все никак не могла остановиться и тыльной стороной ладошки утирала выступившие слезы. — Помните, Надежда Ивановна, вы нас за это ругали?.
. Ну, Фею Резвости мы звали Феей Трезвости, а Фею Беззаботности — Феей Безобразности…
И нас за это ужасно бранили на «теории», а мы между собой все равно говорили так, как казалось смешнее. Но чтобы вот так опозориться перед Третьяковой?! Я поняла, что сейчас разревусь в три ручья, и уже шмыгнула носом, когда Надежда Ивановна неожиданно сухо и строго скомандовала:
— Нюни подбери!.. Препурасьон!
Мне казалось, что спасла меня добрая концертмейстерша.
