А тут еще Георгий Николаевич подлил масла в огонь, сообщив, что, как правило, у него занимаются девочки четырнадцати лет. Ну, максимум, пятнадцати. И, вообще, набор закончен еще в сентябре.
— Ну и зачем вы тогда все это устроили? — всхлипнула я, усаживаясь на пол и утыкаясь лицом в собственные колени. — Почему с самого начала нельзя было сказать? Зачем я здесь, как дурочка, ногами махала?
— Да я, вообще-то, и хотел сказать с самого начала, но… — Полевщиков замялся, а потом неожиданно резко махнул рукой и поднялся со стула.
— Ну-ка вставай, надевай джинсы, и пойдем со мной! Пойдем-пойдем! Только, ради Бога, убери сопли из-под носа и с глазами что-нибудь сделай, чтобы не были такими красными.
Когда мы остановились перед дверью с надписью «Директор», мое сердце часто и испуганно заколотилось.
— Сейчас все зависит от случая. Ничего конкретного я тебе не обещаю, шансов очень мало… — «подбодрил» Георгий Николаевич. — Но все же постарайся произвести хорошее впечатление… Как, бишь, там тебя зовут? Настя?.
. Ну, пойдем, Настя!
Он постучал, толкнул дверь и вошел внутрь, увлекая меня за собой. В кабинете пахло сигаретным дымом и какими-то очень резкими дамскими духами. И еще до того, как женщина с крупно завитыми темными локонами отошла от окна, до того, как Георгий Николаевич произнес: «Здравствуйте!», я уже знала, что все в моей жизни не случайно. Откуда-то из тайников детской памяти мгновенно всплыло не только имя «Наталья Леонидовна», но и этот горьковатый, древесный запах.
Так пахли ее руки, когда-то, восемь лет назад, с силой встряхнувшие меня за плечи. Это была та самая «строгая преподавательница», из-за которой не состоялась моя балетная карьера. Я внутренне сжалась и приготовилась к самому худшему.
Дама довольно сухо ответила на приветствие Полевщикова, с явным неудовольствием загасила в пепельнице сигарету и перевела вежливо-вопросительный взгляд с него на меня.
— Вот у меня какой к вам вопрос, Наталья Леонидовна, — начал Георгий Николаевич с места в карьер.
При этом он выпустил мою руку, и я почувствовала себя страшно одинокой. — Насколько строго ограничены у нас возрастные рамки при приеме в экспериментальный класс?
— Если вы об этой девушке, — она указала на меня едва заметным кивком головы, — то ей уже явно поздно… Сколько ей лет? Шестнадцать?
— Семнадцать.
— Ну вот! — Дама развела руками, желая показать, что говорить тут больше не о чем.
— Но случай совершенно особый! — не сдавался Полевщиков.
