Я неотрывно следила восхищенными глазами за Алексеем и переводила дыхание только тогда, когда он скрывался за кулисами. На сцене в такие моменты оставался либо Юродивый с толпой матросов, либо несчастная Кончита со свечой и мыслями о Резанове. А мне немедленно вспоминалась Никитина, режущая колбасу для салата «оливье», и ее напутственные слова: «Ну вот, поперлась опять! Лучше бы мне помогать осталась. Что ты там нового увидишь? Те же мужики в тапочках, та же Серебровская, тот же Иволгин». «Мужиками в тапочках» Лариска называла матросов в «балетках».
Они и правда всегда были одинаковые. Насчет Насти Серебровской я бы уже могла поспорить. Ее маленькая, похожая на испуганного зверька Кончита, с голубыми незабудками в темных волосах мне очень нравилась. Да и партнершей она была просто идеальной. Во всяком случае, для Алексея. Все у них получалось чудесно и слаженно, даже ее легкая туника цвета тающей морской волны, казалось, трепетала в ритме его движений… Но что касается Леши, то он одинаковым не был никогда! И сегодня в каждом его прыжке, в каждом вращении, в каждом взлете сильных красивых рук чувствовался особый нервный надрыв.
Мне пришлось переждать двух благообразных бабушек с жидкими букетиками хризантем, прежде чем выйти на сцену. Нам с Алексеем никто не должен был мешать. Провожаемая привычным уже веселым шушуканьем Матросов и Монахинь, я подошла к нему и протянула свою розу. Но вместо обычного «спасибо вам» он только кивнул, а когда я развернулась, чтобы спуститься обратно в зал, проговорил что-то быстро и невнятно.
Он сказал что-то, предназначающееся только мне! Конечно, я была далека от мысли, что Иволгин, например, назначает мне свидание, но все же обернулась со счастливой и ожидающей улыбкой на губах.
— Что, простите? Я не расслышала.
— Неужели вы не понимаете, что это уже смешно? — повторил он тихо и внятно. Желваки на его щеках тяжело перекатились под кожей. — Не надо мне больше ваших цветов, оставьте меня в покое!
Видимо, я так и застыла с этой дурацкой улыбочкой на губах, потому что ему пришлось нервно добавить:
— Все! Идите!
Тогда мне было безразлично, слышали ли эту отповедь Монахини с Матросами, слышала ли ее Серебровская.
Передвигаясь, как зомби, я добралась до своего места в первом ряду, потом до входа в метро, потом до дверей общаги. А дома ничком упала на кровать, закрывшись с головой одеялом. Никитина пробовала спрашивать, что же со мной такое. Предлагала водочку, сигаретку, валерианку — все подряд.
