Вроде художники обещали первый этаж арендовать. Как танцоры-то съехали, так столько места сразу освободилось: классы эти огромные с окнами в полстены, сцена опять же…
— Какие танцоры? — спросила я, холодея от нехорошего предчувствия.
Сторожиха поднялась и, поддерживая на груди кофту, потянулась к противоположной стене. Там, между портретами Тихонова и Ланового, висела афишка балетного спектакля. Маленькая и не особенно яркая, с подписью на английском: «Gavrilin. Anjuta. Balett.», она почти не привлекала внимания.
— Вот они, — сказала сторожиха, тыча пальцем в афишку. — На память оставили… Репетировали бы здесь и репетировали. Так нет, с дирекцией в арендной плате не сошлись.
Я, не выпуская из рук чашки, как зомби вышла из-за стола и остановилась посреди каморки. Мои молодые глаза и отсюда могли прекрасно разглядеть Анюту, вихрем несущуюся по сцене, Студента, наблюдающего за ней, и кордебалет, старательно «играющий лицами». И среди этих лиц, как в дурном, нелепом сне, — лицо моего Алексея.
— Когда они съехали? — Мой голос прозвучал глухо и хрипло.
— Да уж, наверное, недели две…
— И куда, конечно же, не знаете?
Впрочем, в ответе я и не нуждалась, потому что и так знала, что услышу…
Они уехали всего две недели назад. В какой-то другой московский Дом культуры. И теперь мне предстоял второй круг поисков, такой же долгий, как первый…
Провожаемая удивленным взглядом сторожихи, я подошла к окну. Через дорогу стояла аптека. Сразу за аптекой начинались гаражи. А от гаражей, если встать лицом по направлению к железнодорожному мосту, уже был виден угол моего дома…
* * *Жанна Викторовна, выслушав рассказ о моих ночных злоключениях, сурово подвела итог:
— А я как чувствовала, что все это плохо кончится! С «новыми русскими» связываться — себе дороже… Это надо же, личный театр! Прямо помещик и крепостные!.
. Так, сейчас иди поспи, а днем я вернусь с рынка и мы с тобой подумаем, что делать."
"Я послушно легла в постель, часа полтора проворочалась, то впадая в дрему, то выныривая из нее так резко, будто меня окатили ледяной водой.
Поняла, что уснуть толком не удастся, умылась, сколола волосы на затылке и, накинув поверх черной водолазки джинсовую куртку, вышла на улицу. И пуанты, и одежда для репетиций на этот раз остались дома. Я ехала увольняться…
К счастью, Константин Львович был в особняке и, как сообщила мне старшая горничная, работал в своем кабинете. Впрочем, меня он согласился принять почти сразу.
