И, конечно, было странно и несправедливо, что именно на меня, чинно стоящую у стеночки в своих белых с бахромой носочках и белом платьице, указала дежурная, когда мимо железной «вертушки» прошла женщина с сердитым лицом и темными волосами, завитыми крупными локонами.
— Вы посмотрите, Наталья Леонидовна! — Вахтерша отложила в сторону недовязанный шарфик и несколько картинно всплеснула руками. — Посмотрите, кого мы опять принимаем! С каждым годом все хуже и хуже… Бедные вы, бедные! Как же мне вас жаль! У меня здесь за день и то голова гудит… Это же ни совести, ни воспитания! И орут, и скачут, только что на голове не ходят!
Уголки губ темноволосой женщины брезгливо опустились, отчего лицо стало еще более строгим.
А вахтерша тем временем продолжала:
— И орут, и орут! Делай замечания, не делай — что об стенку горох! Я, конечно, понимаю, что все от родителей зависит: кого уж воспитали, того воспитали… Кстати, и родители тоже! Детей здесь побросают, а сами уйдут по училищу шарахаться. Как будто не понимают, что здесь государственное учреждение, а не детский сад! Здесь порядок соблюдать нужно.
— Детский сад — тоже государственное учреждение, — заметила женщина вскользь и, стремительно повернувшись, подошла прямо ко мне. Пахло от нее мамиными духами «Быть может», но в остальном она маму ничем не напоминала. Щеки у нее оказались какие-то дряблые и впалые, а глаза бледно-зеленые и злые.
— Ты сюда экзамены сдавать пришла? — спросила она, сверля меня взглядом. — Что молчишь? Язык проглотила?
Я испуганно кивнула.
Мне, конечно, хотелось объяснить строгой тетеньке про экзамены, а не про язык, но получилось наоборот — глупо и, наверное, смешно, потому что девочка возле фикуса сдавленно хихикнула. Однако женщина даже не улыбнулась.
— Если еще раз мне на тебя пожалуются, — она легко и изящно указала рукой на исполненную важности вахтершу, — то я сделаю так, что в училище тебя не примут никогда. Запомни сама и передай маме!
Кивнув головой, словно поставив точку, она быстро пошла обратно к «вертушке», дробно стуча каблуками.
Мне было ужасно стыдно и хотелось плакать. И, наверное, я заплакала бы, если б не услышала у себя за спиной ехидное:
— Что, попало, да?
— И ничего не попало! — Я обернулась. Вертлявая девочка стояла рядом, уперев руки в бока, и глядела на меня с насмешливым сочувствием.
— Попало-попало!.. Но ты не расстраивайся! — Она неожиданно дружелюбно улыбнулась, отчего на ее розовых щеках проступили маленькие ямочки. — Может, она еще забудет.
