Окна зала были распахнуты, и оттуда лилось: «Это наш счастливый случай, больше ты меня не мучай»… Ноздри щекотал аромат жарящегося мяса, доносились голоса. Мама протянула руку к калитке, не решаясь ее распахнуть, и тут из кухни вышла молодая женщина, крашеная в темно-рыжий, с миской салата в руках, сделала два широких шага, увидела маму и замерла.
Калитку открыл я — она чуть не отвалилась, чиркнула по земле. Тетя Ира крикнула:
— Ма-ам! Андрей!
Из дома нехотя вылез смутно знакомый парнишка в джинсах и модной футболке, стриженный под площадку: виски и затылок лысые, на макушке волосы торчком.
Круглое лицо, оттопыренные уши, глубоко посаженные глаза, и рот, как у лягушки — большой и безгубый.
Тетка протянула ему миску.
— Неси в дом! — А сама шагнула навстречу маме, похожая и совершенно другая, пригладила волосы, торчащие в разные стороны.
— Олька, — шепнула она, сделала еще шаг и сгребла маму в объятия. — Как же я рада!
Я тихонько наблюдал со стороны и вспоминал их детские фотографии, где они были похожи, как близнецы.
Сейчас осталось едва уловимое сходство: темно-зеленые глаза, носогубный треугольник, будто бы великоватый для такого лица. Тетя Ира на полголовы выше, круглее и, хоть она старшая, но выглядит моложе лет на пять.
— Идем в дом, все готово, осталось дождаться только шашлыки, их Толик жарит.
Кто такой Толик? Очередной муж тети Иры? Скоро узнаем. Воссоединившиеся сестры шагнули на порог, спешащие навстречу Наташа и Борис расступились. Ко мне подбежала сестра, шепнула:
— Ну что? Как съездили?
— Результат примерно через три дня, — ответил я.
— Может, раньше, но это вряд ли. Мама изведется за это время.
— А сам что думаешь?
— Нормально все. Уверен.
В той реальности рака у мамы не было, были доброкачественные узлы в щитовидке, но червячок сомнения все равно подтачивал, ведь все теперь по-другому. Тут одна семья распалась, вторая соединилась, гопник Каюк вроде взялся за ум, но передал эстафету смерти Вичке Плечко.
Наташка покосилась на выход и прошептала:
— Андрюша этот такой дебил! Так и хочется ему втащить!
— Ты не рви на груди своей рубашку, — пела какая-то певичка, — изменил, так душою не криви…
— Уходи и люби свою Наташку, — фальшивя, подпел Андрей, спустился по ступеням — что Зевс к смертным снизошел — протянул мне руку.
— Андрей.
Я пожал ее.
— Павел… Романович.
Наташка прыснула в кулак, Андрей снисходительно улыбнулся. Самый старший, великая шишка, в декабре ему семнадцать.
