— Может, поехали куда…
— Покажешь ее дверь? Может, позже зайду.
Гаечка развернулась, махнула рукой.
— Там понятно. На второй этаж, налево. А оттуда раз, два, три… Пятая дверь. На ней нарисован… эээ…
— Уд? — спросил я, и все заржали.
— Он.
Она обернулась, и Илья спросил:
— Точно налево? Ты махнула туда, а это — право.
— Я просто махнула. Лево — это туда, — Гаечка принялась нервно тыкать пальцем в крайнее крыло.
— Учитесь ориентироваться по сторонам света. Туда — это на восток, — сказал я, пока они не поцапались.
Вот же дети, на пустом месте конфликт!
Мы двинулись к главной дороге, идти было минуты две-три.
Я напряг память прошлой жизни. Алису я смутно помнил до своего восьмого класса, потом в школе ее не было. В девятом так точно. Мне она казалась симпатичной, и было интересно, какой она станет, когда вырастет, но я так и не увидел, и это сейчас мне очень не нравилось: девочку будто вымарали из реальности.
Еще покопавшись в памяти, я не вспомнил связанных с ней скандалов и происшествий. Все было так, как будто она уехала.
Если бы пошла в ФЗУ, по-любому мы пересекались бы.
Черт, а мне завтра уезжать! А сегодня еще деду позвонить, узнать, как там мама. Утром это делать было бессмысленно, потому что он укатил на вокзал за очередной партией товара.
— Илья, можно будет от тебя позвонить по межгороду? Деньги оставлю."
"— Да ладно, — отмахнулся он. — А потом давай еще раз сходим к Алисе. Если дома никого, завтра я вам расскажу, что мы выходили.
— Расходимся, — сказал я.
Обычно молчаливый Минаев спросил то ли с досадой, то ли с обидой:
— Паша, тебя опять пять дней не будет? Никто же бить в перчатках не умеет…
— Я умею! И покажу, — вызвался Рамиль.
— И грушу притарабаню, прицепим, да.
Меликов действительно был знаком с азами ударной техники, а большего сейчас и не требовалось.
— Назначаю тебя заместителем тренера! — Я хлопнул Рамиля по спине, она аж вырос от гордости и раздулся.
— Ты бы хоть рассказал, что там в Москве, — прогудел Чабанов. — А то с темы съезжаешь, а нам интересно.
— У него мать болеет, а тебе шоу подавай, — пристыдила его Гаечка.
До главной дороги мы шли все вместе, потом разделились. Вслед за Ильей я завернул в его двор, он остановился, посмотрел на меня пристально и сказал:
— Я читал, что, когда человек испытывает потрясение, он меняется. Начинает понимать языки, которые никогда не знал. Внезапно играет на инструментах, рисует или сочиняет стихи.
— Ты это к чему? — осторожно поинтересовался я, хотя отлично понимал.
